Глава 6

Глава 6

Палата номер двадцать пять постепенно становится моим вторым домом.

Проходит три недели. За это время я выучиваю наизусть скрип каждой половицы в коридоре травматологии, график дежурств медсестер и точное время, когда солнце на полчаса заглядывает в окно Артема, ложась золотистым квадратом на измятую простыню.

Мои дежурства теперь заканчиваются одинаково: я снимаю форменную рубашку, надеваю свой безразмерный уютный свитер, забираю из дома очередной контейнер с едой и еду к нему.

Дождь методично барабанит по стеклам автобуса, смывая с города последние краски осени, но внутри у меня почему-то тепло.

Я тихо толкаю белую дверь палаты.

Артем не спит. Он полулежит, откинувшись на подушки.

Аппарат Илизарова на ноге выглядит все так же пугающе, но бинтов на лице стало меньше, обнажив красные, заживающие рубцы на скуле.

Он осунулся.

Идеальные мышцы, лишенные тренировок, немного спали, лицо заострилось.

Но для меня сейчас, в этой тускло освещенной палате, он кажется парадоксально красивее, чем раньше. Он стал настоящим.

— Опять углеводы, Соколова? — его голос звучит хрипло, но в нем больше нет того едкого яда. Только измученная нежность.

— Хуже, капитан, — я улыбаюсь, придвигая свой привычный стул к кровати. — Сегодня домашние тефтели в томатном соусе и картофельное пюре. Настоящая калорийная бомба. Планирую окончательно разрушить ваш мышечный каркас.

Уголки его губ чуть вздрагивают в подобии улыбки.

Левая рука все еще в гипсе, а правой, исколотой капельницами, он двигает с трудом. Я вижу, как он морщится от боли, пытаясь дотянуться до стакана с водой на тумбочке.

— Стой. Я сама.

Я перехватываю стакан, приподнимаю его голову, подкладывая ладонь под затылок.

Его волосы, отросшие за эти недели, щекочут мне кожу.

От него пахнет больницей, медикаментами и каким-то неуловимым, терпким мужским теплом, от которого у меня каждый раз замирает сердце.

Я осторожно пою его, стараясь не задеть повязки. Наши лица так близко, что я вижу свое отражение в его потемневших, серых глазах.

Он смотрит на меня не отрываясь без насмешки.

— Я тяжело к этому привыкаю, — произносит он вдруг, когда я ставлю стакан обратно.

— К моим тефтелям? — пытаюсь отшутиться я, открывая контейнер. Комнату мгновенно заполняет одуряющий запах домашней еды, вытесняя больничный дух.

— К тому, что я беспомощный кусок мяса, — жестко отрезает Артем.

Он отводит взгляд, челюсти сжимаются. Гордость — это то, что заживает у мужчин медленнее всего.

— И к тому, что ты возишься со мной каждый день. После всего, что я тебе наговорил.

Я замираю с ложкой в руке. Воздух в палате вдруг становится густым и тяжелым.

— Выключи командира, Громов, — тихо говорю я, зачерпывая пюре и поднося ложку к его губам. — Открывай рот.

Он послушно ест. Мы молчим несколько минут, нарушаемых только стуком ложки о пластик и шумом дождя за окном.

В этой рутине, в этом банальном кормлении с ложечки взрослого, сильного мужчины, кроется такая интимность, от которой у меня потеют ладони. Я убираю случайную каплю соуса с его подбородка бумажной салфеткой.

И в этот момент его правая рука медленно поднимается и перехватывает мое запястье.

Его пальцы слабые, но горячие, как раскаленные угли. Я вздрагиваю, и задерживаю дыхание.

— Я помню, Лера, — шепчет он, глядя мне в глаза с такой пронзительной искренностью, что мне хочется спрятаться. — Я помню пожар. Как рухнула балка. Как стало невыносимо жарко и темно. Я задыхался, думал, что это конец. Но в наушнике был твой голос.

Он проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Медленно. Ласково.

По моему телу прокатывается волна дрожи.

— Ты командовала ими. Ты не давала мне закрыть глаза. Твой голос... он такой мягкий, но в нем было столько силы. Ты держала меня над пропастью, пока они не вытащили меня. И сейчас... — он обводит взглядом мою пухлую фигуру, спрятанную в свитер, мои круглые щеки, мои мягкие руки, но в этом взгляде больше нет критики. — И сейчас ты продолжаешь меня держать.

У меня в горле встает колючий ком. Глаза нестерпимо щиплет. Я всю жизнь пряталась от таких взглядов, привыкнув к тому, что меня оценивают по размеру одежды.

— Ты просто на сильных обезболивающих, капитан, — мой голос предательски дрожит. Я пытаюсь высвободить руку, но он не пускает. Слабо, но настойчиво удерживает.

— Я был идиотом, — глухо продолжает Артем, и его голос ломается. — Самовлюбленным, слепым кретином, который гнался за идеальной картинкой. За кубиками пресса, за стандартами, за пустышкой. Я смотрел на тебя и видел только то, что хотел видеть, чтобы потешить свое эго. А когда мир рухнул... от идеальной картинки не осталось ничего. Осталась только ты. Настоящая, живая и самая красивая.

Слеза все-таки срывается с моих ресниц.

Артем медленно, преодолевая боль тянет меня на себя.

Я подаюсь вперед, боясь сделать ему больно, опираюсь свободной рукой о край матраса.

Мое лицо оказывается в паре сантиметров от его. Я чувствую его прерывистое, горячее дыхание на своих губах.

Свободной рукой он неловко заправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо.

Его пальцы скользят по моей щеке, по линии шеи. Каждое его прикосновение обжигает, оставляя за собой дорожку электрических искр.

— Не прячься от меня больше, — шепчет он прямо в мои губы. — Пожалуйста.

Я закрываю глаза, сдаваясь этой гравитации, и осторожно, едва касаясь, чтобы не задеть его раны, прижимаюсь лбом к его лбу.

В этот момент нет ни идеального капитана, ни неспортивного диспетчера.

Есть только мужчина, разбитый на осколки, и женщина, которая точно знает, как собрать их воедино.