Глава 2

Если рай существует, то он точно пахнет не хлоркой. А вот чистилище — очень даже. Особенно когда ты стоишь в ординаторской клиники «Vita Nova» и чувствуешь на себе взгляды трех медсестер, которые рассматривают тебя как диковинного зверька в зоопарке. Я прямо слышала их мысленный диалог: «Смотри-ка, пышка. Интересно, она на диете или сразу на липосакцию записалась?»

Медсестер звали Вика, Лера и еще одна Вика — для простоты я окрестила их Вика-один, Вика-два и Лера-между-ними. Все три — длинноногие, с идеальными укладками и макияжем, который не поплыл бы даже в сауне.

— Доктор Бархатова, — Вика-один растянула мое имя как жвачку, — ваш халат в шкафчике. Правда, это самый большой размер, что у нас был. Надеюсь, подойдет.

Она улыбнулась так сладко, что у меня свело скулы.

— Спасибо, — ответила я, не поведя бровью. — Если что, я могу работать и в своем. Он проверен в бою.

— Ой, что вы, — встряла Лера-между-ними, — у нас строгий дресс-код. Пациенты платят бешеные деньги, чтобы видеть вокруг себя красоту.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь едкое, но в этот момент в коридоре взвыла сирена. Экстренный. Мы все замерли на секунду, а потом реальность обрушилась лавиной звуков: топот, крики, грохот каталки.

— Инфаркт! — проорал кто-то. — Обширный! Давление падает!

Я рванула в коридор раньше, чем мозг успел дать команду ногам. Тело помнило всё само — годы практики в областной больнице, где экстренные случаи шли потоком, как посетители в плохом ресторане. Каталка неслась прямо на меня, санитары толкали ее с такой скоростью, словно за ними гнались демоны. На каталке лежал мужчина лет пятидесяти, серый как асфальт, с закатившимися глазами.

— В первую реанимационную! — скомандовала я, на ходу оценивая состояние. — Дефибриллятор готовьте! И кого-нибудь из кардиологов — срочно!

— Я здесь, — раздался знакомый низкий голос, и рядом со мной материализовался Берг.

В реанимационной мы работали как единый механизм, и это было... странно. Потому что час назад я ненавидела этого человека каждой клеточкой своего тела, а сейчас мы двигались синхронно, словно танцевали этот танец сотни раз. Он подавал инструменты, не глядя, я называла препараты и дозировки, и ни разу он не усомнился в моих решениях.

— Разряд! — рявкнула я.

Берг сам взялся за пластины дефибриллятора. Его руки не дрожали — я заметила это краем глаза, пока вводила адреналин. Разряд, еще один. Сердце пациента затрепыхалось, сбилось с ритма, снова замерло...

— Еще разряд! — теперь уже командовал он, и в его голосе звенела сталь.

Мы боролись сорок минут. Сорок минут на грани, когда каждая секунда могла стать последней. И когда на мониторе наконец появилась устойчивая синусовая кривая, я выдохнула так, словно сама только что вернулась с того света.

Берг стянул перчатки и бросил их в утилизатор. Его лоб блестел от пота, а взгляд — тот самый, холодный и оценивающий — сейчас был устремлен на меня, но что-то в нем изменилось. Будто лед дал тонкую трещину.

— Неплохо для первого дня, доктор Бархатова, — сказал он.

И вышел.

«Неплохо»? Я спасла человека, а он говорит «неплохо»? Я чуть не запустила в закрытую дверь упаковкой от шприцов.

Домой я собиралась на такси, но у выхода из клиники меня ждал сюрприз. Черный «Мерседес» — хищный, блестящий под дождем, — и фигура, прислонившаяся к капоту. Берг. Без пиджака, в одной рубашке, которая намокла и прилипла к плечам, обрисовывая мускулы, которые я в спешке реанимации не успела оценить. А теперь оценила. И мысленно дала себе подзатыльник.

— Садитесь, — сказал он. Не предложил, не спросил. Приказал.

— Спасибо, я вызову такси, — я демонстративно достала телефон.

— Есения. — Мое имя в его устах прозвучало как выстрел. — Садитесь. Тут сложно поймать машину, а вы едва на ногах стоите.

Я хотела возразить, но ноги действительно гудели как после марафона. И дождь усиливался. И такси в этом районе действительно днем с огнем не сыщешь. Я вздохнула и села в машину.

Салон пах дорогой кожей и чем-то еще — его запахом. Терпкий, с нотками сандала и чего-то неуловимо мужского. Я устроилась на пассажирском сиденье, стараясь занимать как можно меньше места — глупая привычка, выработанная годами попыток стать невидимкой.

— Адрес, — бросил он, заводя мотор.

Я назвала улицу. Он кивнул и вырулил на дорогу. Минуту мы ехали молча. Дождь барабанил по крыше, дворники мерно смахивали воду с лобового стекла, а я вдруг осознала, что нахожусь в замкнутом пространстве с мужчиной, который утром оскорбил меня, а вечером работал со мной как с равной. И это дезориентировало.

— Вы хорошо держались сегодня, — сказал он вдруг, не отрывая взгляда от дороги. — Я видел многих врачей в реанимации. Некоторые ломаются. Вы — нет.

— Комплимент? — я усмехнулась. — От вас? Видимо, ад действительно замёрз.

— Не обольщайтесь, — его губы дернулись в чем-то похожем на улыбку. — Я просто констатирую факт.

— Ну да, конечно. Констатация фактов — это ваше. Особенно фактов о моей... как вы там сказали? Конституции?

Он резко повернул руль, и машина вильнула к обочине. Я вжалась в сиденье, сердце заколотилось где-то в горле. Берг заглушил мотор и повернулся ко мне. В темноте салона его глаза казались почти черными.

— Послушайте, Бархатова, — его голос стал ниже, жестче. — Я не самый приятный человек. Я требовательный, иногда резкий и редко извиняюсь. Но я умею признавать, когда ошибся. Сегодня вы показали, что достойны этой работы. И я был... не прав утром.

Я молчала, переваривая услышанное. Он — извиняется? Тот самый Берг, который утром цедил сквозь зубы про «эстетику»?

— Это самое странное извинение в моей жизни, — сказала я наконец. — Но я его принимаю. Наверное.

— Вот и славно.

Он снова завел мотор, и остаток пути мы проехали в молчании. Только теперь это молчание было другим — не враждебным, а каким-то... наэлектризованным. Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. То, как его рука лежит на рычаге переключения передач — в опасной близости от моего бедра. То, как он иногда косится на меня — быстро, незаметно. То, как я сама ловлю себя на том, что разглядываю его профиль в свете уличных фонарей.

— Вот здесь, — сказала я, когда мы подъехали к моему дому.

— Я провожу.

— Не стоит, тут два шага.

— Я сказал — провожу.

И он вышел из машины под дождь, даже не накинув пиджак. Я выскочила следом, ругая его про себя последними словами. Дождь мгновенно промочил мои волосы, потек за шиворот. Мы добежали до подъезда, и я судорожно искала ключи в сумке, чувствуя себя полной дурой.

— Есения, — сказал он, и я замерла, потому что он стоял слишком близко.

Я медленно повернулась. Он смотрел на меня сверху вниз — он был выше на голову, — и с его волос капала вода. Капля скатилась по виску, по щеке, задержалась на подбородке. Я проследила за ней взглядом, и это было ошибкой, потому что теперь я смотрела на его губы.

— Вы хорошо поработали сегодня, — повторил он. Тихо. Интимно. Так, словно говорил не о работе.

— Вы уже говорили, — мой голос прозвучал хрипло.

— Говорил.

Он не двигался. Я не двигалась. Между нами было сантиметров тридцать пространства, но воздух в них словно сгустился. Я чувствовала жар его тела, чувствовала запах дождя и дорогого одеколона, чувствовала, как колотится мое собственное сердце — с перебоями, словно у пациента с аритмией.

— Спокойной ночи, доктор Бархатова, — сказал он и отступил на шаг.

— Спокойной ночи, доктор Берг.

Я нырнула в подъезд и прижалась спиной к двери, только когда она захлопнулась за мной. Дышала я так, словно пробежала стометровку. И где-то в глубине души, там, где жили мои комплексы, страхи и надежды, зарождалось что-то новое. Что-то опасное. Что-то, чему я не могла дать названия.

Но, черт возьми, мне это нравилось.