Глава 3

Прошла неделя. Неделя, за которую я поняла три вещи.

Во-первых, Вика-один и Вика-два явно заключили тайный союз с целью выжить меня из клиники. Они улыбались мне в лицо и шипели за спиной, как две породистые кошки, которым подсунули в миску дворнягу. Я слышала обрывки их разговоров в ординаторской — что-то про «неформат» и «видимо, связи». Смешно. Если бы у меня были связи, я бы работала не в «Vita Nova», а где-нибудь на берегу моря, попивая коктейли и посылая всех куда подальше.

Во-вторых, работа в частной клинике отличалась от областной больницы примерно как «Феррари» от «Запорожца». Здесь было всё: новейшее оборудование, лекарства, которые в государственной медицине считались музейной редкостью, и пациенты, которые смотрели на тебя как на обслугу, но платили за эту обслугу сумму с пятью нулями.

И в-третьих — Даниил Берг избегал меня. Нет, не так. Он делал вид, что меня не существует. Мы сталкивались в коридорах, на планерках, в реанимации, и каждый раз он проходил мимо с каменным лицом, словно я была предметом интерьера. Не то чтобы меня это задевало. Ну, разве что самую малость. На донышке. Где-то в районе солнечного сплетения.

— Доктор Бархатова, вас в четвертую палату, — в ординаторскую заглянула Лера-между-ними. — Там пациент жалуется на сердцебиение.

Я взяла фонендоскоп и направилась в палату. Пациентом оказался мужчина лет шестидесяти, холеный, с дорогим перстнем на пальце и выражением лица «я здесь главный».

— Доктор, наконец-то, — он оглядел меня с ног до головы, и его брови поползли вверх. — А где Берг? Я договаривался с ним лично.

— Даниил Эдуардович занят, — ответила я, привычно игнорируя оценивающий взгляд. — Я ваш лечащий врач, Есения Бархатова. Давайте послушаем сердце.

— Ну-ну, — хмыкнул он, расстегивая рубашку. — А вы, простите, давно практикуете? А то знаете, доверять свое здоровье... гм... молодым специалистам...

— Девять лет, — отрезала я, прикладывая фонендоскоп к его груди. — Из них пять в экстренной кардиологии. У вас экстрасистолия. Ничего критичного, но нужно сделать суточный мониторинг.

Я выпрямилась и вдруг заметила, что дверь палаты приоткрыта. А в щели мелькнула тень. Знакомая тень. С широкими плечами и серебром в волосах.

Берг? Следит за мной?

Я закончила осмотр и вышла в коридор. Пусто. Но я могла поклясться — он стоял там. И смотрел.

День тянулся бесконечно. Пациенты, назначения, консультации. К вечеру я вымоталась так, что мечтала только об одном — рухнуть в кровать и не двигаться ближайшие десять часов. Но у судьбы, как обычно, были другие планы.

Я зашла в ординаторскую забрать сумку и обнаружила, что там никого нет. Идеально. Я села на диванчик, закрыла глаза и позволила себе минутку слабости. Просто посидеть в тишине. Просто не думать о Берге, о медсестрах, о пациентах...

— Бархатова.

Я подскочила, будто меня током ударило. В дверях стоял он. Разумеется. Кто же еще мог застать меня в самый непрезентабельный момент — с растрепанными волосами, уставшую, с закрытыми глазами?

— Даниил Эдуардович, — я попыталась принять вертикальное положение, но диван предательски прогнулся подо мной, и я неловко завалилась на бок. — Черт!

— Не чертыхайтесь, — он шагнул в комнату. — Вы сегодня опять работали без обеда.

— Это что, выговор?

— Это наблюдение.

Он подошел ближе, и я вдруг осознала, что сижу на диване в крайне уязвимой позе, а он возвышается надо мной как скала. Я попыталась встать, но он вдруг наклонился и протянул руку. Не чтобы помочь подняться — чтобы поправить прядь волос, выбившуюся из моего пучка.

Его пальцы коснулись моего виска. Замерли на секунду. Скользнули ниже, к щеке.

Я перестала дышать. Буквально — легкие сжались, сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что я испугалась, как бы он не услышал. Его пальцы были теплыми, немного шершавыми — пальцы хирурга, который не носит перчатки круглосуточно, в отличие от многих его коллег. Они задержались у моего уха, и я почувствовала, как по шее разливается жар.

— У вас волосы выбились, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Мешают, наверное.

— Угу, — выдавила я. Все мое красноречие испарилось, как спирт с кожи.

Он убрал прядь за ухо. Медленно, словно смакуя каждое мгновение. Его взгляд блуждал по моему лицу — глаза, нос, губы. Задержался на губах. Я видела, как расширились его зрачки.

— Есения... — начал он.

И в этот момент дверь распахнулась.

— Даниил Эдуардович! Там этот пациент из четвертой...

Вика-один замерла на пороге с открытым ртом. Картина маслом: главный врач склонился над сидящей на диване «пышкой», его пальцы касаются ее лица, и выражение у него такое, словно его застукали за кражей бриллиантов.

— Я занят, — рявкнул Берг, выпрямляясь. Ледяной тон, каменное лицо. За секунду он превратился обратно в того самого Берга, которого боялась вся клиника.

— Я... простите... — Вика-один вылетела за дверь быстрее пули.

Тишина повисла между нами, как топор. Берг отошел к окну, засунул руки в карманы брюк. Его спина была напряжена, как натянутая струна.

— Идите домой, Бархатова, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы устали.

— Даниил Эдуардович...

— Идите. Домой. Это приказ.

Я медленно поднялась с дивана, взяла сумку. У двери обернулась. Он стоял у окна, глядя на вечерний город, и в его позе было что-то такое... одинокое? Или мне показалось?

— Спокойной ночи, — сказала я тихо.

Он не ответил.

Я шла по коридору, а в голове билась одна мысль: он злится не на меня. Он злится на себя. За то, что хотел меня поцеловать. За то, что я это видела. За то, что он — идеальный, холодный, неприступный Берг — оказался обычным мужчиной, которого тянет к женщине.

И от этой мысли мне почему-то стало тепло. Очень тепло. Несмотря на усталость, несмотря на сплетниц-медсестер, несмотря на всё.

Я улыбнулась и вышла под моросящий дождь.