Глава 4

Корпоративный вечер клиники «Vita Nova» — это, скажу я вам, отдельный вид пытки. Представьте себе: загородный ресторан с панорамными окнами, хрустальные люстры, живой оркестр и толпа медиков, которые в обычной жизни видят друг друга в халатах и шапочках, а тут вдруг вырядились так, словно собрались на вручение «Оскара». Вика-один щеголяла в платье-футляре, которое облегало ее так плотно, что я всерьез опасалась за ее кровообращение. Вика-два выбрала что-то воздушное, пастельное, словно сошла с обложки журнала про невинность. Лера-между-ними блистала в золотом — буквально, платье было расшито пайетками так густо, что на нее было больно смотреть при ярком свете.

А я... я надела алое.

Это платье висело в моем шкафу два года. Я купила его в порыве безумной надежды, что однажды наступит момент, когда я буду достаточно смелой, чтобы его надеть. Оно было сшито из тяжелого шелка, который струился по телу, обнимая каждый изгиб, но не обтягивая пошло. Декольте было глубоким, но не вульгарным — ровно настолько, чтобы оставлять пространство для фантазии. А подол заканчивался чуть выше колена, открывая мои ноги, которые, надо признать, были весьма недурны — спасибо генетике и пешим прогулкам.

Когда я вошла в зал, несколько голов повернулись в мою сторону. Я буквально кожей чувствовала эти взгляды — удивленные, оценивающие, завистливые. Но был один взгляд, который я ощутила острее других. Он жег меня, как лазерный прицел, прожигал затылок, заставлял сердце сбиваться с ритма.

Берг стоял у барной стойки с бокалом виски и смотрел на меня так, словно впервые увидел. Нет — словно увидел то, что давно искал, но боялся признаться себе в этом. На нем был темно-серый костюм, сидевший так идеально, будто его шили прямо на теле, и черная рубашка без галстука, расстегнутая на две верхние пуговицы. Я заметила, как дернулся его кадык, когда он сглотнул, и эта маленькая деталь доставила мне неожиданное, острое удовольствие.

Я направилась к столу с закусками, стараясь двигаться плавно, как учила меня когда-то мама: «Еся, ты не корова, ты лебедь, просто лебедь с формами». Забавно, но именно сегодня эта фраза всплыла в памяти. Я взяла бокал шампанского, сделала глоток и обвела зал глазами с видом «мне совершенно все равно, кто на меня смотрит». Спойлер: мне было не все равно. Особенно когда я заметила, что Берг отлепился от барной стойки и двинулся в мою сторону.

Но тут, как чертик из табакерки, передо мной вырос хирург Завьялов — мужчина лет сорока, холостой, с репутацией ловеласа и с улыбкой, от которой у меня обычно сводило зубы. Сегодня он был в смокинге и явно уже принял пару бокалов для храбрости.

— Есения, вы просто богиня! — провозгласил он, широко разводя руками. — Почему вы скрываете такую красоту под халатом? Это преступление!

— Потому что под халатом удобнее проводить реанимацию, — ответила я, вежливо улыбаясь. — Смокинг для этого не предназначен.

Завьялов расхохотался так, словно я пошутила века на три вперед. Он наклонился ближе, обдав меня запахом коньяка и одеколона.

— Давайте потанцуем, — предложил он. — Оркестр играет вальс. Вы ведь умеете?

— Боюсь, я не в настроении...

— Бросьте! — он схватил меня за руку и потянул на танцпол. — Один танец! Я настаиваю как старший коллега!

Я хотела отказаться, но Завьялов уже тащил меня в центр зала, а устраивать сцену на глазах у всей клиники не хотелось. Я позволила ему обнять меня за талию, хотя его ладонь легла заметно ниже, чем требовали приличия. Мы закружились по паркету, и с каждым тактом его рука сползала всё ниже, а сам он прижимался всё теснее.

— Знаете, Есения, — шептал он мне на ухо, — а вы очень даже ничего. Для женщины вашей... комплекции. Есть в этом что-то такое... сочное.

Меня передернуло. Вот оно, «комплимент» от Завьялова: «для вашей комплекции вы ничего». Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь убийственно-вежливое, но тут оркестр словно споткнулся. Музыка смолкла на полтакте. А потом чья-то рука — сильная, властная — легла на плечо Завьялова и буквально оторвала его от меня.

— Завьялов, — голос Берга звучал ровно, но в нем звенел металл, — ты, кажется, перебрал. Иди проветрись.

— Даниил Эдуардович, мы просто танцуем...

— Я сказал — иди. Проветрись. — Берг не повысил голоса, но Завьялов побледнел и отступил на шаг. — Заодно подумай о том, что домогательства к коллегам на корпоративе — это статья. Даже если ты считаешь свои действия комплиментом.

Завьялов что-то пробормотал и испарился. А Берг повернулся ко мне. Оркестр, словно по волшебству, снова заиграл — на этот раз что-то медленное, тягучее.

— Вы позволите? — спросил он, и впервые в его голосе не было приказа. Это был вопрос. Настоящий.

— Вы же все равно не примете «нет», — ответила я, но губы предательски дрогнули в улыбке.

— Не приму.

Он обнял меня за талию — совсем не так, как Завьялов. Его ладонь легла на поясницу, уверенно, но без наглости, словно у него было на это право. Вторую руку он взял в свою, переплетя пальцы, и я поразилась тому, насколько моя ладонь утонула в его. Он вел меня в танце, и мир вокруг словно исчез. Не было больше ни люстр, ни коллег, ни сплетниц-медсестер. Только его серые глаза, которые смотрели на меня сверху вниз с каким-то новым, незнакомым выражением. Только его рука на моей спине, которая притягивала меня ближе, чем позволяли приличия. Только его бедро, которое иногда касалось моего — случайно? или нет? — и от этого касания у меня перехватывало дыхание.

— Вы сегодня не в корпоративном стиле, — сказал он тихо, наклоняясь к моему уху. — Вы сегодня опасны, доктор Бархатова.

— Опасна? — я усмехнулась, но голос дрогнул. — Для кого?

— Для меня.

Он произнес это так просто, так буднично, что я на мгновение потеряла равновесие. Споткнулась, и его рука мгновенно сжалась на моей талии, удерживая меня. Теперь мы стояли почти вплотную. Я чувствовала жар его тела сквозь тонкий шелк платья, чувствовала его дыхание на своем виске, чувствовала, как гулко бьется его сердце — или это мое колотится так, что отдает в уши?

— Есения... — он снова наклонился к моему уху, и его губы почти касались моей кожи. — Я не тот мужчина, который вам нужен. Я сложный. Я требовательный. Я привык всё контролировать и редко считаюсь с чужими чувствами. Но когда я вижу вас в этом платье, я забываю обо всем. И это меня пугает.

— Может быть, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, словно я только что пробежала марафон, — вам нужно научиться бояться?

Он отстранился и посмотрел на меня. Долго. Испытующе. А потом вдруг улыбнулся — не усмехнулся, не хмыкнул, а именно улыбнулся, и эта улыбка преобразила его лицо, сделав его моложе, мягче, человечнее.

— Вы невозможная женщина, Есения Бархатова.

— Я знаю, — ответила я. — Это мой главный талант.

Танец закончился. Он отпустил меня, но не сразу — его рука задержалась на моей спине на секунду дольше, чем требовали приличия. Я отошла к своему столику, чувствуя, как горят щеки и как ноет в груди что-то сладкое и тревожное одновременно.

Вечер катился к финалу. Гости расходились, и я тоже вызвала такси. Но когда я вышла на крыльцо ресторана, такси не было. Зато был черный «Мерседес». И Берг, который стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на меня.

— Такси отменяйте, — сказал он. — Я отвезу.

— Вы не боитесь, что я опасна? — я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимой.

— Боюсь, — ответил он просто. — Но еще больше я боюсь, что вы сядете в чужую машину в этом платье.

И он открыл передо мной дверь.

Я села.