Глава 7

Вечером я сидела дома, скрестив ноги на диване, и пялилась в одну точку на стене. Кот Барсик — рыжий, наглый и совершенно невыносимый — разлегся у меня на коленях и мурлыкал так, словно пытался заглушить мои мысли. Мысли были громче.

Я отменила свидание с Завьяловым. Не потому, что Берг приказал — еще чего! — а потому, что я представила, как сижу с Андреем в ресторане, слушаю его плоские шутки про анестезиологов и пытаюсь делать вид, что мне интересно. А перед глазами — Берг. Его руки, его губы, его голос: «Ты — единственное настоящее, что случилось со мной». И я поняла, что не могу. Не могу играть в эти игры, когда внутри всё перевернуто вверх дном.

В дверь постучали. Я глянула на часы — почти десять вечера. Барсик недовольно мяукнул, когда я согнала его с коленей и пошла открывать.

На пороге стоял Берг. Без пиджака, в той самой черной рубашке с расстегнутым воротом, с бутылкой вина в одной руке и пакетом из дорогой кондитерской в другой. Его волосы были взъерошены ветром, а в глазах — что-то среднее между надеждой и страхом.

— Я пришел доказывать, — сказал он вместо приветствия.

— В десять вечера? Без звонка?

— Я звонил. Три раза. Ты не брала трубку.

Я покосилась на телефон, забытый на кухонном столе. Действительно, три пропущенных.

— Я была занята, — сказала я, скрещивая руки на груди.

— Чем?

— Думала. О тебе, между прочим.

Он улыбнулся — не той редкой, преображающей улыбкой, а какой-то новой. Мальчишеской, почти смущенной.

— Можно войти? Я принес вино и эклеры. Мне сказали, что эклерами можно вымолить прощение за любые грехи.

— Кто сказал?

— Гугл.

Я расхохоталась. Честное слово, я не хотела, но этот серьезный мужчина, который управлял лучшей частной клиникой города и проводил операции на открытом сердце, стоял на моем пороге с эклерами и ссылался на Гугл.

— Заходи, — я посторонилась, пропуская его. — Но предупреждаю: Барсик к чужим относится с подозрением.

Барсик, услышав свое имя, тут же материализовался в коридоре и принялся тереться о ноги Берга, оставляя рыжую шерсть на его дорогих брюках.

— Это Барсик, — вздохнула я. — Он продаст меня за кусок курицы, так что не обольщайся его лаской.

— У меня нет курицы, — серьезно ответил Берг, наклоняясь и почесывая кота за ухом. — Только эклеры. Коты едят эклеры?

— Барсик ест всё. Но эклеры — это мои.

Мы прошли на кухню. Моя кухня была маленькой и уютной — не чета тем дизайнерским пространствам, к которым он наверняка привык. Но Берг уселся на табуретку, огляделся и сказал:

— Здесь хорошо. По-настоящему.

— В отличие от?..

— В отличие от моей квартиры. Там стерильно, как в операционной. Я иногда забываю, что там вообще можно жить.

Я разлила вино по бокалам, выложила эклеры на тарелку. Мы сидели друг напротив друга, и между нами снова было это напряжение — но теперь не враждебное, а какое-то другое. Теплое. Ждущее.

— Ты сказал, что пришел доказывать, — напомнила я, делая глоток. — Доказывай.

Берг отставил бокал и посмотрел на меня. Долго. Серьезно.

— Я разведен, — начал он. — Пять лет назад. Моя бывшая жена, Алиса, была... она была идеальной. С точки зрения общества. Высокая, стройная, с дипломом MBA и связями в нужных кругах. Мы поженились, потому что так было «правильно». Потому что наши семьи дружили, потому что бизнес-партнеры одобряли, потому что все вокруг говорили: «Даниил, это отличная партия». И я поверил.

Он помолчал, покрутил бокал в пальцах.

— Через три года я понял, что живу с чужим человеком. Нет, хуже — с функцией. Она выполняла функцию жены: сопровождала на мероприятия, поддерживала светские беседы, выглядела безупречно. Но когда у меня был тяжелый день, когда я терял пациента на столе и мне нужно было просто помолчать с кем-то живым — ее не было. Она говорила: «Даниил, не драматизируй. Это работа». И я замерзал.

Я молчала. Просто слушала, потому что чувствовала — ему нужно выговориться.

— После развода я решил, что больше не позволю себе терять контроль. Контроль — это единственное, что держит меня на плаву. Контроль над клиникой, над персоналом, над собой. А потом пришла ты. — Он поднял на меня глаза. — Ты вошла в мой кабинет — пышная, наглая, с этими своими умными глазами и языком, как бритва. И я сразу понял: ты — опасность. Ты не вписываешься ни в какие рамки. Ты не удобная. Ты живая. И ты разбила мой контроль вдребезги.

— Я не наглая, — сказала я тихо. — Я просто устала извиняться за то, что существую.

— Знаю. — Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. — И поэтому я хочу извиниться. За то утро. За «ошибку». Я струсил. Я, Даниил Берг, который не боится ни сложных операций, ни грозных проверяющих, ни бывшей жены, — испугался женщину с эклерами и котом-попрошайкой.

— Барсик не попрошайка, он гастрономический авантюрист, — поправила я, просто чтобы не разреветься.

Берг улыбнулся и сжал мои пальцы.

— Еся, я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, справимся ли мы с тем, что на нас обрушится — слухи, сплетни, косые взгляды. Но я знаю одно: я не хочу больше делать вид, что меня к тебе не тянет. Я не хочу больше называть это ошибкой. И я очень, очень хочу тебя поцеловать прямо сейчас. Можно?

Вместо ответа я встала, обошла стол и села к нему на колени. Его руки тут же обхватили мою талию, и я почувствовала, как напряглись его мышцы под рубашкой.

— Можно, — сказала я, обнимая его за шею. — Но учти: я тяжелая.

— Ты в самый раз, — его голос опустился до шепота. — Ты идеальная.

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй был не таким, как в машине. Там была буря, гроза, отчаяние. Здесь была нежность. Медленная, глубокая, уверенная. Он целовал меня так, словно у нас было всё время мира, словно завтра не нужно было идти на работу и делать вид, что ничего не происходит. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и я таяла в его руках, как то самое мороженое, которое вечно подводит Барсика.

— Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь от моих губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее. — Сейчас. Здесь. Можно?

— Здесь — это на кухне? — я усмехнулась, но голос сорвался, когда его губы коснулись места за ухом.

— Где угодно. Я больше не могу ждать.

— Тогда спальня, — выдохнула я. — Кровать. Барсик, брысь.

Кот, который уже устроился на подоконнике и с интересом наблюдал за происходящим, обиженно спрыгнул и удалился в коридор.

Берг поднял меня на руки. Честное слово, поднял — без видимых усилий, словно я весила не больше пушинки. Я ахнула, обхватила его за плечи, и он понес меня в спальню, как какую-то героиню дурацкого романтического фильма. Только вот фильм был не дурацкий. Он был мой.

Он опустил меня на кровать — на смятые простыни, на подушки, которые я не взбивала с утра. В спальне горел только ночник, отбрасывая теплые золотые блики на стены. Берг навис надо мной, опираясь на локти, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Ты точно хочешь этого? — спросил он.

— Даниил, если ты сейчас остановишься, я тебя убью. И спрячу тело там, где даже Барсик не найдет.

Он хмыкнул и принялся расстегивать мою блузку — медленно, пуговица за пуговицей. С каждым сантиметром обнажающейся кожи его дыхание становилось тяжелее. Когда блузка полетела на пол, он замер, разглядывая меня.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — сказал он хрипло. — У меня в кабинете целый шкаф дорогих костюмов, я веду переговоры с минздравом, я оперирую пациентов, которых другие списывают со счетов. Но когда ты лежишь передо мной в этом чертовом кружевном белье, я не могу вспомнить таблицу умножения.

— А ты попробуй, — я потянула его рубашку вверх, и он помог мне стянуть ее через голову. — Семью восемь?

— Пятьдесят шесть, — он расстегнул мой бюстгальтер и отбросил его в сторону. — Восемью девять?

— Семьдесят два, — я провела ладонями по его обнаженной груди, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей.

— Трижды девять?

— Два... — я забыла ответ, потому что его губы сомкнулись на моей груди, и язык начал выписывать круги вокруг соска. — Двадцать... о боже...

— Двадцать семь, — закончил он, отрываясь на секунду. — Ты отвлеклась.

— Ты мне мешаешь.

— Я тебе мешаю? — его рука скользнула вниз по моему животу, пальцы подцепили резинку трусиков. — Тогда давай я исправлюсь.

Он стянул с меня трусики — на этот раз они были темно-синие, с крошечным бантиком спереди. Берг покрутил их на пальце, ухмыльнулся и отбросил в угол.

— У тебя целая коллекция? — спросил он.

— Может быть. Будешь хорошо себя вести — покажу остальные.

— Я буду очень хорошо себя вести. Очень.

Он спустился поцелуями вниз — шея, ключицы, грудь, живот. Я чувствовала его горячее дыхание на своей коже, и каждое прикосновение губ отзывалось электрическим импульсом где-то в низу живота. Он целовал мои бедра — внутреннюю сторону, где кожа особенно чувствительна, — и я извивалась под ним, вцепляясь пальцами в простыни.

— Еся, — прошептал он, — посмотри на меня.

Я приподнялась на локтях и встретилась с ним взглядом. Он стоял на коленях между моих разведенных бедер, и в полумраке спальни его глаза казались почти черными.

— Я хочу попробовать тебя, — сказал он. — Можно?

— Ты спрашиваешь разрешения? — я нервно усмехнулась. — Это что-то новенькое.

— Я учусь. Ты же сама сказала — докажи.

— Тогда доказывай.

И он доказал. Его язык коснулся меня — сначала робко, потом увереннее, — и я вскрикнула, запрокидывая голову. Он ласкал меня медленно, изучающе, находил самые чувствительные точки и играл на них, как на музыкальном инструменте. Его пальцы раздвигали складочки, открывая доступ языку, и я чувствовала, как напряжение нарастает, скручивается тугой спиралью в животе.

— Даниил... — простонала я, хватаясь за его волосы. — Я сейчас...

— Да, — он не отрывался от меня, только ускорил движения языка. — Кончи для меня, Еся. Я хочу это видеть.

И я кончила — сильно, ярко, с хриплым криком, который наверняка перепугал соседей. Тело выгнулось дугой, перед глазами вспыхнули звезды, и я рухнула на подушки обессиленная, дрожащая, но совершенно счастливая.

Берг поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на меня с таким самодовольством, что захотелось запустить в него подушкой.

— Ну как? — спросил он, ухмыляясь.

— Сойдет, — выдохнула я. — Но ты не расслабляйся, это еще не финал.

— А я и не собирался расслабляться.

Он стянул брюки и боксеры, и я снова поразилась тому, насколько он... впечатляет. В прошлый раз, в машине, я видела его только мельком, в темноте. Теперь же, в теплом свете ночника, я могла разглядеть всё — и это «всё» заставляло мое сердце биться чаще.

— Ты смотришь на меня так, словно прикидываешь, войдет ли, — заметил он, возвращаясь на кровать.

— Я кардиолог, — ответила я, — у меня профессиональная деформация. Я всё измеряю.

— И какие прогнозы?

— Благоприятные.

Он накрыл меня своим телом — большим, горячим, пахнущим вином и чем-то терпким, мужским. Я обхватила его ногами за талию, и он вошел в меня — на этот раз медленно, давая привыкнуть. Я всё еще была влажной и чувствительной после первого оргазма, и каждое его движение отдавалось эхом во всем теле.

— Еся... — простонал он, начиная двигаться. — Какая ты... узкая... тесная... Боже...

Он двигался размеренно, глубоко, и я ловила его ритм, подаваясь навстречу. Наши тела двигались синхронно, как в тот день в реанимации, когда мы вместе спасали пациента. Только теперь мы спасали друг друга. Я обнимала его за плечи, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими ладонями, как бьется его сердце — сильно, ровно, надежно, как часы.

— Быстрее, — попросила я, и он ускорился.

Теперь он вбивался в меня мощными, размашистыми толчками, и кровать жалобно скрипела в такт. Я стонала, уже не сдерживаясь, и он стонал вместе со мной — низко, утробно, запрокидывая голову. Его рука скользнула между нашими телами, нащупала мой клитор и принялась ласкать его в такт толчкам.

— Вместе, — выдохнул он. — Давай вместе.

— Да... да... Даниил!

Я кончила второй раз — еще сильнее, чем первый. Мое тело сжалось вокруг него, и это стало последней каплей. Он зарычал, вонзился в меня до упора и излился — горячо, обильно, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи.

Мы лежали, переплетенные, мокрые от пота, и пытались отдышаться. Его сердце колотилось у моей груди. Мое — у его. Два кардиолога, подумала я, два специалиста по сердцам. И оба попались.

— Это было... — начал он.

— Если ты сейчас скажешь «ошибка», — перебила я, — клянусь, я достану дефибриллятор.

— Это было лучшее, что случалось со мной за последние пять лет, — закончил он. — А может, и за всю жизнь.

Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

— Я не хочу прятаться, Еся. Я не хочу делать вид, что между нами ничего нет. Завтра я объявлю в клинике, что мы вместе. Да, будут сплетни. Да, будут косые взгляды. Плевать.

— А как же корпоративная этика?

— К черту этику. Я собственник клиники, я устанавливаю правила. И мое главное правило теперь — ты.

Я засмеялась, притянула его к себе и поцеловала. Где-то в коридоре Барсик требовательно мяукнул — кажется, он решил, что его недостаточно покормили.

— Кажется, твой кот меня невзлюбил, — заметил Берг.

— Просто ты еще не купил ему курицу. Подкупи Барсика — и он будет твоим верным союзником.

— Я куплю ему целую курицу. И лосося. И, может быть, даже икру.

— Не разбрасывайся такими обещаниями, Даниил Эдуардович. Барсик запоминает.

— Я серьезен как никогда, Есения Бархатова.

Мы еще долго лежали, разговаривая о всякой ерунде — о том, почему эклеры называются эклерами, о том, сколько операций он провел за свою карьеру, о том, почему я выбрала кардиологию. Я рассказала ему про насмешки в университете, про то, как преподаватели советовали мне идти в эндокринологию, потому что там «меньше физической нагрузки». Про то, как я каждый день доказывала, что мое тело не мешает мне быть врачом.

— Они идиоты, — сказал Берг, гладя меня по волосам. — Все они. Твое тело — это произведение искусства. И я буду повторять это каждый день, пока ты не поверишь.

— Может, когда-нибудь поверю, — улыбнулась я. — Если будешь хорошо стараться.

— Я буду. Обещаю.

За окном занимался рассвет. Я лежала в объятиях мужчины, которого еще месяц назад считала врагом, и чувствовала себя абсолютно счастливой. Конечно, я знала, что впереди будут трудности. Что слухи в клинике — это только начало. Что где-то на горизонте маячит бывшая жена, которая наверняка не обрадуется, узнав о новой пассии бывшего мужа. Что мои собственные комплексы никуда не делись и наверняка еще дадут о себе знать.

Но сейчас всё это было неважно. Сейчас были только мы вдвоем. И наше общее сердце, которое билось в унисон.