Глава 9

Месяц пролетел как один день. Слухи в клинике утихли — оказалось, что людям быстро надоедает обсуждать то, что не скрывается. Даниил и я не прятались: мы вместе пили кофе в ординаторской, вместе выходили с работы, иногда он заезжал ко мне и оставался на ночь. Барсик наконец признал его за своего — после того как Даниил принес ему филе лосося и лично нарезал мелкими кусочками. Кот, как я и предупреждала, оказался продажным.

Но самое главное — я начала меняться. Не внешне — внутренне. Каждое утро я просыпалась и смотрела в зеркало, и вместо привычного «ну да, не модель» думала: «Он считает меня красивой. Может, я действительно красива?» Каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд — голодный, восхищенный, — моя броня давала трещину. Я перестала сутулиться. Перестала прятаться в бесформенные халаты. Купила новое платье — изумрудное, с глубоким вырезом на спине.

— Ты опасна, — сказал Даниил, когда я показалась ему в этом платье перед ужином в ресторане.

— Я знаю, — ответила я, подражая его интонациям. — Это мой главный талант.

Он засмеялся, притянул меня к себе и поцеловал — долго, медленно, так, что мы чуть не опоздали на наш собственный ужин.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня мы не шли в ресторан. Сегодня мы ехали к нему.

— Я хочу показать тебе свою квартиру, — сказал он утром. — Ту самую, стерильную. И я хочу, чтобы ты помогла мне сделать ее живой.

— Ты предлагаешь мне заняться дизайном интерьера? — я приподняла бровь. — Я кардиолог, а не декоратор.

— Я предлагаю тебе оставить в ней свой след. Любой. Какой захочешь. Хоть носки на люстре.

— Фу, Даниил. Носки на люстре — это пошло.

— Тогда что-нибудь другое. Книгу на подоконнике. Кружку с котиками на кухне. Подушку, которая не подходит по цвету к шторам. Что угодно, Еся. Я хочу, чтобы в этом доме чувствовалось, что здесь живешь ты.

И вот мы стояли в прихожей его квартиры — огромной, с панорамными окнами и видом на вечерний город. Он был прав: здесь было стерильно. Дорого, стильно, но пусто. Как операционная. Как гостиничный номер класса люкс, в котором никто не живет.

— Ну как? — спросил он, заметно нервничая.

— Красиво, — сказала я честно. — Очень красиво. Но...

— Но?

— Но здесь нет тебя. — Я прошла в гостиную, провела рукой по идеально гладкому дивану. — Где твои книги? Где фотографии? Где та кружка, из которой ты пьешь кофе по утрам? Это не дом, Даниил. Это декорация.

— Я знаю, — он подошел ко мне сзади и обнял за талию. — Поэтому я и привел тебя сюда. Ты — не декорация. Ты — настоящее. И я хочу, чтобы этот дом стал настоящим.

Я повернулась в его руках и заглянула в серые глаза. В них больше не было льда. В них было тепло. И надежда. И что-то еще — что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе? — спросила я тихо.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, — подтвердил он. — Не завтра. Не через месяц. Когда будешь готова. Но я хочу, чтобы ты знала: эта квартира — твоя. Как и я.

Я не ответила словами. Вместо этого я запустила пальцы в его волосы и поцеловала его. Он ответил мгновенно — жадно, глубоко, словно ждал этого приглашения. Его руки заскользили по моей спине, нащупали молнию изумрудного платья и потянули вниз.

— Здесь? — выдохнула я.

— Здесь, — подтвердил он. — В этой чертовой стерильной гостиной. Я хочу, чтобы первое воспоминание об этом доме было о тебе.

Платье упало к моим ногам изумрудной лужицей. Даниил на мгновение замер, разглядывая меня, и я не стала прятаться. Я стояла перед ним в черном кружевном белье, с распущенными волосами и гулко бьющимся сердцем, и чувствовала себя прекрасной.

— Ты — чудо, — сказал он, проводя кончиками пальцев по моему плечу, по ключице, по ложбинке между грудей. — Каждый раз, когда я тебя вижу, я не могу поверить, что ты — моя.

— Я пока не твоя, — поддразнила я. — Я пока думаю над твоим предложением.

— Тогда я должен быть убедительным.

Он подхватил меня на руки и понес в спальню. Спальня была под стать остальной квартире — огромная кровать с белоснежным бельем, минимум мебели, ни одной лишней детали. Он опустил меня на простыни, и я утонула в их прохладной гладкости. Даниил навис надо мной, опираясь на локти, и принялся покрывать поцелуями мое лицо — лоб, веки, скулы, уголки губ.

— Я люблю тебя, — сказал он между поцелуями. — Я, наверное, должен был сказать это раньше. Не в постели, не в момент, когда мы оба полураздетые и возбужденные. Где-нибудь в ресторане, при свечах, с кольцом в коробочке. Но я не мог больше ждать. Я люблю тебя, Есения Бархатова. Ты — лучшее, что случилось со мной. И я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь.

Я замерла. Сердце бухало где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

— Ты серьезно? — прошептала я.

— Абсолютно.

— Ты — Даниил Берг, который привык всё контролировать, который боится близости, который называл меня ошибкой, — ты сейчас говоришь мне, что любишь меня?

— Да. — Он улыбнулся. — Иронично, правда?

Я засмеялась. А потом обхватила его лицо ладонями и сказала то, что давно уже знала, но боялась произнести вслух:

— Я тоже тебя люблю, Даниил Берг. И если ты сейчас не поцелуешь меня, я обижусь.

Он поцеловал. И этот поцелуй был не как в машине — отчаянный, голодный. И не как в моей спальне — нежный, познающий. Этот поцелуй был как обещание. Как клятва. Как первый день новой жизни.

Мы любили друг друга на этих белоснежных простынях, которые к утру уже не были белоснежными. Он был нетороплив и внимателен — изучал мое тело, как карту, запоминал каждую родинку, каждый изгиб. Я отвечала ему тем же — гладила шрамы на его груди (следы от операций, которые он делал другим, но которые оставили отметины на нем), целовала серебряные нити в его волосах, шептала его имя как молитву.

Когда он вошел в меня, это было похоже на возвращение домой. Мы двигались синхронно — два сердца, два врача, два человека, которые нашли друг друга вопреки всему. Он шептал мне комплименты, и я им верила. Я стонала его имя, и он слышал в этом музыку. Мы кончили вместе — сильно, сладко, с криком, который эхом разнесся по пустой квартире и наполнил ее жизнью.

Потом мы лежали, переплетенные, и смотрели на огни ночного города за панорамным окном.

— Знаешь, — сказала я, рисуя пальцем узоры на его груди, — я думаю, здесь не хватает кота.

— Кота?

— Барсика. Он обидится, если я перееду без него.

— Значит, ты переезжаешь? — он приподнялся на локте и посмотрел на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце.

— Я подумаю, — сказала я с притворной важностью. — У меня есть условие.

— Какое?

— Ты разрешишь мне повесить на эту стену мою дурацкую картину с подсолнухами. И купить оранжевые шторы.

— Оранжевые? — он сделал вид, что ужаснулся. — Еся, это же безвкусица.

— Это жизнь, Даниил. Жизнь — она немножко безвкусная. Немножко неидеальная. Немножко оранжевая.

— Хорошо, — он поцеловал меня в лоб. — Пусть будут оранжевые шторы. И подсолнухи. И Барсик на подушке. Всё, что захочешь.

— Тогда я переезжаю.

И я поцеловала его — долго, счастливо, с привкусом будущего.