Жизнь номер четыре
19 января 1991 года
- Фрида, отстань, - протянула сонно, ощутив, как горячий язык шершаво лижет лицо. Но противная собака не унималась. Надо встать и вывести её… А так не хочется, так лень…
Усилием воли я всё же открыла глаза. Собака торчала надо мной, жарко дыша в нос. Всеми четырьмя лапами на одеяле. На хрустящем от крахмала пододеяльнике! Фрида никогда такого себе не позволяла!
- Лима, - прошептала я с умилением. Лима моя, первая моя, самая любимая собака!
Она взвизгнула от радости и полезла целоваться – мокрым языком в губы! Я рассмеялась, затормошила собаку, от чего Лима зафырчала, как испуганный енот, и повалилась на кровать, задрав все четыре лапы в воздух. Я почесала и лысоватенькое пузо, и густую шерсть на груди, и шею за ушами, чувствуя при этом такой прилив окситоцина, что чуть не разрыдалась. Лима моя!
Но пора вставать. Во-первых, Лиму надо гулять, а во-вторых, мне нужно узнать, в каком я году. Раз первая собака ещё жива, значит, между восемьдесят восьмым и девяносто четвёртым. Спихнув собаку с кровати, я откинула одеяло и осмотрела себя. О, уже не нулёвочка, уже двоечка! Встала, прошлёпала босыми ногами по полу и открыла дверцу шкафа. Из зеркала на меня глянула заспанная девчонка с длинной косой и пухлыми губами. Сколько мне тут? Лет пятнадцать. Значит, девяносто первый год.
Прекрасно!
Великолепный год, ага. Лучше не бывает. Путч, денежная реформа, войны… Развал СССР и как следствие – полная анархия…
Но я не буду об этом думать. Надо спасать Колю!
Настенный календарь, с которого я оборвала листок, вежливо проинформировал меня, что сегодня суббота, 19 января 1991 года. Отлично, значит, в школу не идём и форма может висеть на плечиках до понедельника. Занятий на скрипке тоже не будет, ибо Азалии Эдуардовны уже нет в живых. Кто же был после неё? Я застыла, пытаясь вызвать в памяти имя следующей преподавательницы. В той, прошлой жизни после старушки больше никто меня не учил скрипке, потому что я отказалась от музыки. А теперь, когда я поменяла прошлое, у меня появилась Анна Петровна. Да, точно, Анна Петровна Демидова, то ли потомок, то ли однофамилица знаменитых промышленников. Я даже увидела её будто вживую: полную, статную, с высокой причёской, с массивными серьгами в ушах…
Занятия скрипкой у нас три раза в неделю, а в выходные Анна Петровна не принимает учеников, ибо проводит время с больной мамой и не менее больной бабушкой.
Лима деликатно коснулась мокрым носом моей руки. Я отмерла, погладила собаку по голове:
- Идём, идём, дай мне одеться, Лимуха!
Собака всё поняла, отряхнулась и с цокотом когтей по паркету пошла к двери. Нажимать на ручку она научилась давно и самостоятельно. Лима вообще была безумно умной, не сравнить со всеми остальными моими овчарками. Всему училась с полуслова, буквально с полувзгляда! И никогда не забывала.
Я напялила на себя свитер, джинсы, привычной рукой отдёрнула шторы. Ожидала увидеть снег, но увидела только грязную мокрую слякоть. Зато ничего с неба не падало, и это придало мне сил. Я быстренько закрутила волосы в хвост, в гульку, погладила футляр скрипки, проходя мимо, и вышла из комнаты в гостиную.
- Да не будет реформы, Надя! Они не решатся, понимаешь?
- Дима, я тебе говорю совершенно точно, - мама отпила глоток кофе и со звоном поставила чашку на блюдце. – Мне сказала Лидочка, а Лидочка сам знаешь, с кем встречается. Мне же не надо тебе объяснять! Так вот Лидочке её ухажёр сказал совершенно точно: на днях будет реформа.
- Лидочка встречается с Павловым? – ехидно спросил папа, отложив вилку и зажав нож в кулаке. На кончике ножа трепетал кусочек яичницы. Лима, сидевшая между родителями перед столом, гипнотизировала этот кусочек взглядом, чуть приоткрыв пасть. Были видны её меленькие нижние зубы – они почему-то показались мне такими трогательными…
- Доброе утро, родители, - сказала я весело, садясь за стол. Мама автоматически бросила мне:
- Иди умойся, Ляля. Нет, Дима, Лидочка встречается не с Павловым, но её ухажёр очень близок к аппарату. Но если ты не хочешь меня слушать, не слушай. Пожалуйста. Сам потом убедишься, что я была права.
По пути в ванную я машинально слушала и удивлялась, о чём они говорят. А потом меня словно током ударило. Реформа! Мы тогда потеряли очень много денег! И даже Валю пришлось уволить, потому что у нас не хватало доходов платить домработнице. Именно тогда Валечка и начала челночить. Именно из-за этого её и убили…
Поплескав в лицо холодной воды – мне внезапно стало очень жарко, - я вышла снова к столу и всё думала, думала, думала. Как же сказать папе? Ему надо обязательно сказать! Во-первых, деньги терять очень плохо. У папы сердце стало пошаливать после этой чёртовой реформы. А во-вторых… Валя. Надо спасти Валечку, она добрая, она очень добрая и вообще – почти член семьи!
- Реформа… - фырчал папа, кромсая яичницу на мелкие кусочки. Несколько всё же упали на пол, и Лима набросилась на них, как будто дома её не кормили мясом и кашей. – Аля, почему собака ест с пола?!
- Папочка, ты главное не волнуйся, пожалуйста, - быстро ответила я. – Пусть ест, не убудет. А мама права. Реформа будет. Кстати, уже на следующей неделе.
- Алевтина, ты опять вмешиваешься во взрослые разговоры! – строго буркнул он. – Ты забыла, что когда родители говорят, дети молчат?
- А я не могу молчать, - заявила храбро. Нет, тогда, в девяносто первом, я ещё была пай-девочкой, любимой и послушной доченькой. А теперь… Блин, мне сорок пять, я взрослая баба в теле подростка, имею право на собственное мнение! – Если ты послушаешь маму и меня, то наша семья избежит больших потрясений.
- Вот даже так? – удивился папа, отложил приборы и внимательно уставился на меня. – Что ж, Аля, излагай свою точку зрения.
Как просто… Я же не могу сказать, что проживаю всё это во второй раз! Или в третий… Запуталась. Но говорить надо. Мне дали слово.
- В общем, по-моему, двадцать второго числа будет реформа, и крупные купюры больше нигде не будут принимать.
- Глупо, - отрезал папа. – Это глупо. Что значит, не будут принимать? Это же не фальшивые деньги!
- Дима, ты зарплату получил вчера… Полтинниками, - побледнела мама. Я косо глянула на неё и добавила:
- А менять разрешат только тысячу. На нос.
- У нас же деньги на книжке… - заикнулся было папа, но я невежливо оборвала его:
- Снять можно будет по пятьсот рублей. На тот же нос. Пап, просто поверь мне. Делай, что хочешь, но сними всё сегодня. И в понедельник! Обменяй на доллары, купи машину, я не знаю… Мелочь засунь под матрас, если хочешь, но не сиди и не верь Павлову.
Он верил. Павлову, не мне. Видеть это было очень обидно, и я встала. Есть расхотелось, и я позвала собаку:
- Лима, пошли гулять.
А ту и приглашать не надо было – она уже сидела у двери с поводком в зубах. Выходя, я услышала мамин горячий шёпот:
- Дети молчат, дети молчат! Послушай собственного ребёнка раз в жизни! Может, у неё озарение случилось?
Я вывела Лиму во двор и вдохнула мокрый запах любимого города. Это совершенно особый запах, его не спутать с другим. В нём можно уловить нотки морозного железа, старого асфальта, влажной коры спящих тополей с голыми ветками. Лима отряхнулась у подъезда и посмотрела на меня, высунув язык.
- Можно, иди гуляй, - разрешила я и огляделась. Мне нужно найти Колю. Вот почему его никогда нет, когда он нужен? Где шляется? Так, будем думать логически.
Сегодня суббота. Время – около девяти утра. Вполне возможно, что Коля дома, спит ещё. А значит, нужно проверить. Фамилия у него… Как же там было написано в справке? Кондратьев, вот. Парадную я знаю, цель вижу, препятствий не наблюдаю.
- Лима, ты пописала? Пошли искать?
Искать эта собака была готова всё и в всегда. Она прибежала ко мне, глядя умными глазами, раззявила пасть в улыбке, ткнулась носом в ладонь, мол, где запах, который надо искать? Но у меня не было ни одной Колиной вещи. Я погладила собаку по голове и усмехнулась:
- Искать будем глазами, а не носом.
В парадной – гулкой, холодной и сырой бывшей парадной доходного дома – пахло кошачьей мочой. Лима несколько раз чихнула и глянула на меня с укоризной. Прости, собака, так надо. Чёрт, жаль, что в эти годы ещё не было домофонов с фамилиями жильцов! И хорошо, что в этом доме располагались в основном коммуналки. Сбоку каждой двери либо висела картонка, либо прямо на стене были написаны краской короткие, но выразительные послания. Типа: «Соловьёвы 2 раза», «Демидов 3 звонка», «Курочкин, стучать».
Я медленно поднималась этаж за этажом и читала фамилии. Кондратьевы нашлись на третьем возле обшарпанной филенки с недавно вставленным новым замком. Чтобы попасть к Коле, надо было звонить аж четыре раза, и я с трепетом нажала на пупочку звонка – раз, другой, третий, последний. Из-за двери был слышен резкий дребезжащий звук, как будто колокольчик охрип. Потом раздался вопль:
- Людка, к тебе!
И ответ:
- Да слышу я, слышу.
Клацнула ручка замка, лязгнул запор, и дверь открылась. На меня смотрела неопрятная женщина в когда-то розовом вафельном халатике с засаленными карманами, из-под которого торчали небритые голые ноги. Подозрительно прищурившись, она оглядела нас с Лимой и каркнула сиплым, прокуренным голосом:
- Ну? Чо?
Это не может быть его мама… Никак не может!
- Здравствуйте, - всё же ответила я удивлённо. – А Коля дома?
- Нет его! Со вчера нет.
Блин, это взаправду его мать! С ума сойти, она же с похмелья! И разит от неё…
- А вы не знаете, где он может быть? – сделала я последнюю попытку. Ответом мне была захлопнутая дверь. Вот наглость! Ни тебе здрасьте, ни до свидания… Понимаю, почему Коля попал на зону. При такой семье…
Так, нельзя отчаиваться. Надо пораскинуть мозгами и найти друга. Помочь ему! Дать понять, что он не одинок, что я всегда буду рядом.
Спускаясь по лестнице, я напряжённо думала. Коля никогда не говорил мне, в какой компании проводит время. А компания эта явно не филателистический кружок! Девяносто первый год, разгул преступности, первые банды… Наверняка он связался с одной из этих ОПГ!
Где ж его искать-то?
Наверху хлопнула дверь, снова распахнулась, и каркающий голос крикнул:
- Э, куда?!
Эхо спустилось до меня: «Да… да ..» А ответила девчонка:
- На улицу! Гулять!
И раздался дробный топоток сапожек. Я подняла голову и вовремя. Лохматая голова без шапки свесилась в пролёт, позвала:
- Эй ты! Кольку ищешь?
- Допустим, - ошарашенно ответила я. Девчонка строго спросила:
- Допустим или ищешь?
- Ищу, - сдалась я.
- А он тебе зачем?
- Тебе-то что? – фыркнула я. Сестра, наверное. Смешная. Нос морщит с досады:
- Если не скажешь, ничего не узнаешь!
- Ладно, я его подруга. Где он?
Меня оценивали целую минуту, да ещё и Лима удостоилась пристального взгляда, потом девчонка спустилась ко мне на пролёт и прищурилась:
- Что-то я тебя никогда не видела с Колькой.
- Я Аля, скрипачка я. Может, слышала, как я играю днём?
- Точно, слышала, а я Машка! – девчонка обрадовалась и приблизилась на шаг, сказала шёпотом: - Колька на чердаке, у него там нора. Только никому! Батя узнает – убьёт!
- Не скажу, - пообещала. – Спасибо.
Чтобы обследовать чердак, пришлось сначала завести домой Лиму. Там на меня наворчала Валя, которой пришлось вытирать собаке лапы, и мама привязалась – куда я иду да куда я иду. Я соврала, что пойду в библиотеку, чтобы найти какие-то редкие ноты сложной скрипичной партии. Потом совру, что не нашла, к сожалению.
На чердачной двери висел большой замок. Я озадаченно уставилась на него и с досады пнула дверь ногой. Железяка загудела и приоткрылась. Ах вот так даже! Замок оказался фальшивым. Я только головой покачала и проскользнула в щель, порадовавшись, что пока ещё вешу гораздо меньше центнера. Кстати, надо бы следить за тем, что я ем, а то снова растолстею…
На чердаке было темно, сыро и очень холодно. Поёжившись, я двинулась вперёд почти на ощупь и ударилась головой о балку. Потирая ушибленное место, выругалась и позвала:
- Коля, ты тут? Коля! Это я, Алевтина.
Из недр сонного холода, как из склепа, послышалась возня и после громкий чих. Я застыла от страха: а вдруг там бомж какой-нибудь? Эх, зря я Лиму не взяла с собой! Она бы хоть напугала бомжа… Но теперь уж делать нечего, только приготовиться дёрнуть к выходу и не наткнуться на какую-нибудь балку!
В глубине чердака закашлялись, потом фыркнули, и из темноты появился Коля. Он уставился на меня удивлённо и спросил хрипло:
- Алька? Ты как меня нашла?
- По запаху, - буркнула, чувствуя, как колотится сердце. Не только от пережитого страха. Коля был таким, как я его помнила – молодым, красивым, сильным, хоть и немного помятым. Но над ним всё ещё витал призрак зэка с серым лицом. Только в моих силах убить этот призрак, чтобы он больше не появился никогда.
- Ты что, собака, что ли? – буркнул он и мотнул головой: - Залазь, раз пришла.
- Залезай – надо говорить, - поправила я его и перебралась через бетонное перекрытие. Поглубже запахнулась в куртку, спросила: - Ты чего тут сидишь, не холодно?
Дурацкий вопрос, да. Холодно, конечно. И сыро. Тут пневмонию подхватить – раз плюнуть! Нельзя, чтобы он тут оставался…
- А я греюсь! – вдруг широко улыбнулся Коля и кивнул на угол чердака, где стояло что-то, накрытое серой тряпкой. Приглядевшись, я поняла, что не накрыто, а огорожено. Он приподнял край тряпки – старого байкового одеяла – и сказал:
- Милости прошу к нашему шалашу!
Я забралась внутрь шалаша, согнувшись пополам, и увидела продавленный матрас с подушкой и ещё одним одеялом, остатки бутерброда на щербатой тарелке и… костёр! Возмутилась:
- Ты с ума сошёл?! Спалишь же дом к чертям!
- Выросла, да? Взрослой стала, да?
Он фыркнул от смеха, забираясь вслед за мной, сел на матрас и серьёзно добавил:
- Не спалю, не боись. Я железку подложил, края вон камнями обложены. Садись.
Плюхнувшись рядом с Колей на матрас, я вынуждена была признать, что он действительно знает в пожарную безопасность. В импровизированном шалаше было теплее, чем в целом на чердаке, а ещё тут было таинственнее и романтичнее. Уловив сию весьма здравую мысль, я поражённо спросила саму себя: а не сдурела ли ты, Алевтина?
И получила кусок булки с сахаром.
Коля протянул мне её на полном серьёзе, оставив себе меньше половины. Мне, у которой на завтрак были яйца с ветчиной и помидорами…
- Спасибо, ешь сам, - я отвела его руку, но Коля насильно сунул мне булку:
- Ешь, сказал. Я ещё заработаю.
Мы сидели перед костром на ледяном чердаке и молча жевали булку с сахаром. Давно, очень давно я не ела этот десерт девяностых… Глубоко в груди, под подростковой двоечкой, ныло что-то невообразимо грустное и приятное. От этого ощущения открытой раны мне хотелось не то плакать, не то смеяться…
Коля.
Моя первая любовь, единственная настоящая, о которой хочется вспоминать, а не забыть, как страшный сон. Он жив, он со мной, рядом. Так близко, что касается плечом моего плеча, и кожу жжёт даже сквозь одежду горячим желанием обнять и остаться вот так навсегда.
Но я не смела ни придвинуться, ни вздохнуть. Гормоны пятнадцатилетней девчонки кипели в крови, воспламеняя голову, заставляя сердце стучать польку-бабочку. А «баба ягодка опять» бубнила в углу мозга, что кто я такая для него, просто знакомая, и нефиг набрасываться на парня, может, у него уже есть девушка его возраста, зачем ему малолетка…
Булка закончилась слишком скоро, и я со вздохом сожаления отряхнула руки. Вот тут Коля сам придвинулся ко мне, поднял моё лицо, блеснув глазами, и поцеловал в губы.
Поцелуй был сладким от сахара, неожиданным, как стихийное бедствие, и долгожданным, как Новый год. Я даже зажмурилась, боясь, что вдруг сейчас проснусь и окажусь в своём двадцать первом веке. Но нет, мягкие губы всё ласкали мой рот, шершавая ладонь обожгла холодом мою шею, чуть придвигая и не отпуская. Я расслабилась и отдалась поцелую со взрослой страстью, забыв, что мне в три раза меньше лет.
Коля отстранился и недовольно пробурчал:
- Интересно, где ты научилась так целоваться?
- Дурак! – обиделась я. – Что значит «так»?
- Ну… Вот так вот!
И он покрутил пальцами в воздухе. А я шлёпнула его по руке:
- Никак! И нигде! Просто я тебя люблю.
- Что?
Он снова повернулся ко мне, ввинтил свои зрачки в мои, прищурился:
- Чего ты ерунду несёшь?
- Ерунду? Для тебя это ерунда?
Нет, ну всё понятно. Он считает меня малолеткой и не имел в виду ничего такого. Просто захотелось погреться, вот и поцеловал.
- Не ерунда, - серьёзно ответил он, опустив глаза. Поворошил палкой костёр. Добавил: - Это я тебя… того… А ты ещё мелкая, чтобы понимать в любви что-нибудь.
Он меня «того»? Чего того? Он что, тоже меня любит? Маленький соловей в моём старом огрубевшем от лет одиночества сердце залился счастливой трелью, и я обняла Колю, спрятала лицо на его плече, фыркнула, чтобы скрыть свои чувства:
- Дважды дурак! Чего раньше не сказал?
- Сама ты… - он хотел тоже обозвать меня, но сдержался. Его руки сомкнулись на моей спине, согревая, и Коля тихо сказал в ухо: - Тебя родаки убьют, если узнают, где ты.
- Не убьют, потому что не узнают, - так же тихо рассмеялась я. Всё внутри ликовало, пело, танцевало ламбаду.
И мы снова целовались, долго, нежно, быстро, медленно, забыв обо всём…
- Кстати, вот.
Он порылся в карманах и вытащил что-то маленькое, сунул мне в ладонь. Коля сказал самодовольно:
- Хотел продать, ну да ладно, носи.
Я разжала пальцы и увидела две серёжки. Золотые, с камушками. Сердце забилось быстро-быстро. Подарок? Мне? Красивые какие…
Но, налюбовавшись разноцветным блеском в свете костра, я вдруг застыла, и холодок пробежал по спине от внезапной мысли. О Господи…
- Коль, а ты где их взял? – спросила напряжённо. Он мотнул головой, коротко рассмеялся:
- Где взял – там больше нету! Нравятся?
- Ты их украл, - в моём голосе было больше безысходности, чем на всём Титанике в момент его крушения. – Скажи честно!
- Да ладно тебе, - отмахнулся он. – Какая разница?
- Большая. С кем ты связался?
- С нормальными, реальными пацанами. Они сила. А лучше быть с силой, чем против неё.
- Нет, не лучше! – я даже вскочила, не зная, куда деть захлестнувшую меня ярость и обиду. Серёжки жгли ладонь, и я выбросила их прямо в костёр. Тут и Коля вскочил, рявкнул:
- Сдурела? Не хочешь носить, я бы продал!
- Фиг!
У меня слёзы брызнули из глаз. Как ему объяснить, если он не знает того, что знаю я?
- Алька, блин…
Он сел, схватился руками за голову. А я глубоко вдохнула несколько раз, чтобы успокоиться, и сказала мягче:
- Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.
- Да что со мной случится? Да я с этими пацанами подниму реальные деньги, куплю себе квартиру и заживу нормально! На тебе женюсь, Алька! Мы будем жить, как люди, как богачи!
- Ты умрёшь на зоне, - перебила его я. – От туберкулёза какого-нибудь! Или от ножа в печень! Можешь ты понять это или нет? Другого пути у тебя нет.
- Есть. Я тебе докажу!
- Знаешь что? Если ты не уйдёшь из этой банды, Коля Кондратьев, то я… Я пойду на панель, понял?!
Выпалила в сердцах, но неожиданно панель возымела действие. Он глянул на меня диким взглядом, пробормотал:
- Так сразу и на панель…
- А что, подниму реальные деньги, куплю себе квартиру и тебя замуж возьму!
Коля смотрел на меня широко раскрытыми глазами, потом покрутил головой:
- Вот дура. Ну скажи тогда, если ты всё знаешь: что мне делать? Работу искать за сто рэ в месяц?
- Да, - просто ответила я. Потом села рядом с ним, взяла в ладони его руку и сказала: - Скоро всё изменится. Надо только подождать. Будут всякие неприятности, но я знаю, что у нас с тобой всё будет хорошо. Поверь мне. И пообещай, что никогда больше ничего не украдёшь.
- Иначе панель? – усмехнулся он, поглаживая большим пальцем мою кисть.
- Иначе панель.
Мы ещё посидели немного у костра, погрелись, но Коля всё время хмурился. Я не выдержала это усиленное думанье и спросила:
- Ну, ты чего такой?
- Да вот, задала ты мне задачку. Куда теперь идти, где работу искать? Да ещё серёжки сожгла, коза! Я бы продал и сапоги зимние для Машки купил…
Да-а… Сапоги – это дорого. Минут пять я тупила, глядя в затухающий огонь и пытаясь вспомнить, были ли в это время сапоги в магазинах. Когда мне было по-настоящему пятнадцать, я как-то не задумывалась о том, откуда мама приносит обувь, одежду, пальто. Но у меня всегда всё было. Не слишком модное, зато удобное и хорошего качества. Теперь я понимала, что доставалось оно из-под полы, по знакомству, в огромном секрете. Мама артистка театра и кино, папа подполковник районного УВД – связи в нашей семье должны были быть нехилыми! А деньги…
Деньги тоже всегда были в наличии. Но откуда они брались и каким образом зарабатывались в эпоху повального дефицита и задержки зарплат, меня никогда не интересовало.
А зря.
Может быть, не выросла бы такой лохушкой… Вон Войчевская знала, наверное. Поэтому и специальность выбрала перспективную, а не как я – дурацкую информатику, в которой ничего не понимала никогда.
Стоп.
Войчевская. Магазин на углу. В девяностые там на входе постоянно висело объявление, написанное от руки красивым почерком с завитушками: «Требуются грузчик, ночной сторож, продавцы».
Я вскочила и дёрнула Колю за руку:
- Пошли!
- Куда?
- На работу устраиваться!
- В смысле?
- Без смыслов! Паспорт у тебя с собой?
Коя похлопал по карманам и кивнул. Я воскликнула с досадой:
- Ну, не тупи, бегом!
Уже через несколько минут мы стояли перед входом в магазин, и Коля качал головой, пытаясь причесаться пятернёй в отражении витрины:
- Какой из меня грузчик? Погонят они меня пинком под зад, вот увидишь.
- Чего это? Не погонят, - с убеждением ответила я, отряхивая его куртку от чердачного мусора. – Днём грузчик, ночью сторож. И тепло, и сытно, и рядом с домом.
- Погонят, - буркнул он и почти шёпотом добавил: - Я у них сырки тырил, конфеты…
- Так это когда было?! Забыли уже. Не бойся! Пошли, я с тобой.
И решительно потянула его внутрь.
После магазина из моего двадцать первого века этот вариант начала девяностых показался мне холодным и пустым склепом. Пошлый белый кафель равнодушно смотрел со стен на скучные прилавки, где стояли ровненькие пирамиды фетишных консервов – килька в томате. С другой стороны торгового зала, где можно было танцевать вальсы, в кондитерском отделе всё заполонили сушки, которые уже никому в горле не лезли. Мясные прилавки были предательски пусты. Хлеб быстро разбирали хозяйки с большими сумками. Одна из продавщиц листала журнал, вторая пересчитывала чеки. А потом появилась третья – толстая, с химией на рыжих волосах под пилоткой, в белом грязном халате с короткими рукавами, из которых торчали пухлые руки – и громко сказала той, с чеками:
- Фёдоровна, масло привезли сливочное. Развесное. Сейчас фасовать будем.
Покупательницы, как чайки, подхватили слово «масло» и принялись склонять на все лады:
- А масло чьё производство?
- Женщина, а в какую цену масло?
- А масла сколько в одни руки будут давать?
- Катя, Катя, беги звони Маше и тёте Ядвиге, масло дают!
Я потянула за рукав Колю:
- Пошли, пока они заняты. Я спрошу, а ты жди.
Если бы мне на самом деле было пятнадцать, я, наверное, застеснялась бы подойти с вопросом к продавщице, которая листала журнал. Скосив взгляд, я поняла – Бурда. Вязаные модели какие-то. Такие смешные… Но мода, что поделать. Кашлянув, я обратилась к девушке:
- Добрый день, там объявление висит, что вам нужен грузчик.
- Ты, что ли, работу ищешь? – фыркнула от смеха она, оглядев меня с ног до головы. Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза.
- Нет, это он ищет.
И махнула рукой назад, на Колю. Продавщица скользнула взглядом по нему и мотнула головой:
- К завхозу идите, по коридору прямо и до упора.
И снова углубилась в изучение схемы вязания пуловера «летучая мышь». А мы с Колей потопали за прилавок в дверь, по коридору, крашеному тусклой и унылой зелёной краской, прямо и до упора – пока не упёрлись в дверь. За ней оказалась женщина лет пятидесяти, с весьма выдающейся халой на голове. Большая, очень большая женщина. Она занимала почти весь крохотный кабинетик что ввысь, что вширь. И голос у неё оказался командирский – я чуть не померла на месте, когда завхоз спросила глубоким громким контральто:
- Вам чего надо?
Отодвинув меня за спину, Коля храбро выступил вперёд и заявил:
- На работу я. Грузчиком.
Она посмотрела на парня, как на кусок дерьма, потом скептическим тоном спросила – чисто для порядка:
- А сдюжишь? Хиловат из тебя грузчик, как по мне.
- Сдюжу, - солидно ответил Коля. Аж гордость за него почувствовала! Молодец! Конечно, он сдюжит, я даже не сомневаюсь. Только бы взяли, только бы взяли!
- Ну пошли, - сказала завхоз всё ещё недоверчиво, поднялась из-за стола. – Масло надо таскать в фасовочный цех, я тебе халат дам. А ты, девочка, иди домой, группа поддержки больше не нужна.
Кто девочка? Я девочка? Алевтина Дмитриевна Румянцева хотела было едко возмутиться, но Алька заткнула её. Я девочка, я помогла своему другу Коле найти работу. Теперь мне пора домой, не то родители будут ругаться, что я не в библиотеке ноты ищу, а шляюсь где попало.
Коля же обернулся ко мне и улыбнулся широко, весело. Я сразу, мгновенно поверила, что всё будет хорошо. Призрак с серым лицом отступил и не вернётся никогда. Можно спокойно засыпать и просыпаться в своей реальности.