Глава 19

Ранвейг Истали

Я не поверила своим глазам, когда проснулась. Вард сидел на моей постели в ногах и улыбался.

— Привет, красавчик, — мой голос кажется хриплым со сна.

— Привет, ты как себя чувствуешь? Я, как видишь, в полном порядке.

— Вряд ли ты в порядке.

Вард поднялся. Демонстративно осмотрел себя, свои руки и ноги. Заглянул за спину. Подпрыгнул.

— Видишь? Всё отлично!

— Ты меня сильно ненавидишь? — вопрос вырывается сам собой. А Вард морщится, словно укусил что-то кислое.

— Ране Севери правильно говорит, что некоторым думать — вредно. Потому что они выдумывают себе всякие глупости. Да, процедура была малоприятная, но я же понимаю причинно-следственную связь произошедшего. Ты не виновата в том, что на данный момент выбор стоит между смертью и, достаточно, болезненным лечением. Однажды, в славные времена учебы в академии. Мы тогда еще учились на втором курсе. Так вот, я на марш-броске очень неудачно упал. Плечо вывихнул. Таяру пришлось мне его вправлять. Больно было жутко. Зато помогло. Предпочитаю концентрироваться на результате. Результат твоего лечения меня устраивает.

Меня начинает медленно отпускать страх, пока я не вспоминаю кое-что очень важное:

— Вард, тебе нужен второй этап?

— Я его прошёл, пока ты спала, — мой энэри самодовольно улыбнулся. — На меня нацепили, наверное, сотню датчиков, чтобы протокол лечения можно было разобрать по секундам. Ране Севери, кстати, склонен считать, что ты была права и гормоны, вырабатываемые организмом из-за боли, вступают в общее взаимодействие с твоим препаратом.

— Это плохо? — спрашиваю осторожно.

— Что может быть плохого в голых фактах? Гормоны вступают во взаимодействие с препаратом. От этого раниды засыпают. Перестают питаться, размножаться и со временем дохнут.

Но я была категорически не согласна с такой позицией и даже попыталась объяснить:

— Вард, любое нейтральное действие можно представить, как зло в чистом виде. Я ведь только и жду возможности сделать нечто ужасное. Кто поверит, что дело не в моём непреодолимом желании причинять боль окружающим? Скажут, что ты покрываешь сумасшедшую садистку.

— Кто скажет? — насторожился Вард.

— Какая разница? Все так думают.

Все, действительно, так думают.

Будто бы я не видела, как на меня смотрели подчиненные ране Севери. Или не слышала, что они говорили.

Спорить готова, по «Стреле» уже вовсю ходят слухи том, как я ставила бесчеловечные эксперименты над теми, кого пираты захватили в плен. Как скоро их воображение достроит прелестную теорию о том, что я сама была предводителем пиратской шайки и похищала людей, чтобы их мучить?

Скоро.

Массовая истерия крайне заразна. Потому что люди, довольно внушаемы.

Тут в дело вступают социальные и культурные факторы. Потребность быть частью социума. Страх отвержения. И беспроигрышное: «Если люди из моего окружения так думают, значит всё так и есть».

Да, и когнитивные искажения никто не отменял. Эффект авторитета, когда информация кажется правдой, если распространяет её человек, заслуживший твоё уважение.

А ещё люди склонны верить тому, что совпадает с их собственными убеждениями. Кто на этом корабле не склонен считать монстром женщину с рабским ошейником на шее?

Вард Эндаро.

Энвер Делагарди.

Яр Севери.

И ещё пара-тройка медиков, которые понимают механизм работы моего препарата.

Но они меня не защитят. Толпа — опасная штука.

Это на корабле Кина его слово было законом, а доктор-садист был лучше, чем отсутствие медика на корабле.

Здесь всё не так.

Злые шепотки уже гуляют, и я каждый день ловлю обрывки фраз, когда иду от своей палаты к медицинскому блоку или обратно.

Конечно, голоса затихают, стоит мне подойти ближе.

Мне, даже, лицемерно улыбаются.

И мы все делаем вид, будто ничего не происходит.

Но теперь Вард после завершения своего дежурства на мостике идёт забирать меня из медицинского блока.

— Капитан, — ране Севери бежит по коридору за нами со скоростью горной лавины. — Срочное сообщение. Поселение Илладия терпит бедствие. Произошло массовое заражение ранидами. Ракш направляет нас им на помощь. Мы уже разворачиваемся и выходим в гиперпрыжок. Медицинские аналитики пришли к выводу, что в данной ситуации использование экспериментального препарата «Эндаро» оправданно. Все штатные медики Стрелы по прибытии поступают в подчинение оперативного штаба Илладии. Для Ранвейг Истали есть отдельный приказ Ракша. Она, как единственный человек, который имел, пусть и не подтверждённый официально, но всё же, опыт работы с экспериментальным препаратом у несовершеннолетнего, будет отправлена в детское отделение. Чтобы она могла работать, её ошейник будет частично заблокирован.

— Нет, —испуганно вскакиваю, но в то же мгновение оказываюсь в крепких объятиях Варда. Он шепчет что-то успокоительное. Отчаянно вырываюсь в надежде сбежать, спрятаться, но мужчина держит меня слишком крепко. — Нет! Я лучше умру сейчас. Вард, пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне. Умоляю тебя. Я же не о чём не просила тебя всё это время. Я была хорошей. Я делала всё, что ты хотел. Пожалуйста. Я, просто, хочу умереть сейчас. Сейчас, а не когда на меня повесят сотню детских смертей. Тогда мне не дадут умереть легко.

— Ранни, успокойся, — твердит Вард, целуя мои волосы. — Пожалуйста, успокойся. Всё будет хорошо.

Лжец. Ничего не будет хорошо.

— Ране Истали, —впервые за всё время нашего знакомства медик обратился ко мне официально, совершенно игнорируя то, что я уже давно Эндаро, а не Истали. — Меня наделили полномочиями предложить вам сделку. Если выживет хоть один ребенок, ваш приговор будет отменён, как и запись о вашей смерти. Один из ста двадцати трёх детей. Ранвейг, ты понимаешь, что я говорю?

— Нет, — отвечаю честно.

Ране Севери качает головой, а потом достаёт из кармана крошечный инъектор. Берет мою руку и впрыскивает лекарство в сгиб локтя.

— Сейчас станет немного лучше.

И, да, становится.

Медленно. Но никто и не торопит. Мы так и стоим в коридоре. Мимо нас проносятся спешащие куда-то корабельные служащие.

Мир подергивается белёсой дымной.

Вард продолжает обнимать, а медик стоит рядом, рассматривая белоснежную панель стены, словно, это невероятной красоты картина.

Эмоции гаснут, но мозг продолжает работать и анализировать. Странное ощущение. Неприятное. Или нет? Не знаю. Это, как будто есть две меня. Ты нормальная со всеми твоими эмоциями, болью, страхом. И твой разум, который эмоций лишён.

Без эмоций получалось думать и, даже, говорить.

— Это не может быть правдой. Чтобы всего за одну жизнь мне подарили свободу.

— Но это правда. Те дети обречены. Уже слишком поздно, даже, для использования твоего препарата. Но наши аналитики придумали кое-что. Маленьких пациентов ввели в состояние гибернации.

— Не поможет, — напоминаю хорошо известный факт. — Раниды продолжают жить и развиваться, даже в гибернации.

Да, очень странное состояние.

Никогда еще не чувствовала себя так… спокойно.

Да, мне было спокойно. Словно ни боли, ни страха больше нет.

Я всё ещё понимаю, почему хочу умереть, но сейчас этот порыв кажется странным. Мне совершенно безразлично, как именно я умру и когда. Я точно знаю, что мне не дадут умереть без боли. Они будут очень долго мучить меня. Но ожидающие меня зверства не вызывают ни малейшего отклика. Всё безразлично. Мозг подсказывает, что я все ещё могу чувствовать боль, а, значит, это безразличие может быть ложным. Разум говорит, что лучше умереть быстро и безболезненно. Пока есть шанс. Только руки и ноги перестают слушаться, а голова кружится.

Я бы упала, если бы Вард не прижимал меня к себе так крепко.

— Но в анабиозе они развиваются очень медленно, — говорит медик. Его голос отдаётся звоном в ушах. — И, можно сказать, что к нашему прилёту их состояние изменится незначительно. А идея наших аналитиков в другом. Организм человека, выведенного из гибернации, примерно двадцать пять минут будет реагировать на боль. Никто, кроме тебя сможет так быстро работать. У тебя есть шанс успеть. Хоть с кем-то.

— Нет, — отвечаю бесцветным тоном. Мои губы двигаются с трудом. А ещё они немного онемели. Странно. Да, всё это очень странно. — Вы хотите меня обмануть. Но ничего не получится. Я всё поняла. Мне Тэнгир рассказывал про древнюю мельницу, в которую запрягали тягловое животное. Подвешивали перед его носом нечто вкусное. И зверь, в надежде получить это, шагал вперёд. Но, сколько бы усилий не прилагал, приманка была всегда в шаге от него. Я — не безмозглые животное. Я не буду вам верить.

— Ранни, — Яр Севери говорил ласково. В его голосе слышалась жалость, от которой меня тошнило. — Не верь. Но, пожалуйста, помоги спасти этих детей. Ты же хорошая, добрая девочка. Я знаю, что у тебя получится спасти больше одного. Потому что видел, как ты работаешь.

— Двадцать пять минут — это слишком мало, если поражение составляет больше девяносто трёх процентов. Нет права на ошибку. А ограниченность во времени заставит искать самые главные узлы наугад. Потому что справиться со всеми я, банально, не успею. Эти дети умрут, если я не угадаю. Умрут в агонии. Хотя, могли бы уйти тихо и без боли. Но, даже, если я успею, сделав невозможное, их организмы, скорее всего, не выдержат. И они всё равно умрут. Это может случиться и после первого этапа. Например, на втором. Или на третьем. Критическое падение давления. Остановка сердца. Остановка дыхания. Это же дети.

— Ристары, Ранни. Среди них сто два ристара. А, значит, шанс, что их тела выдержат. есть.

— Есть? —повторила я за медиком, чувствуя, как тяжелеют мои веки, а сознание уплывает.

— Конечно, есть. Но лишь в том случае, если ты подаришь им этот шанс.

— Я не смогу сделать это одна, —пытаюсь не поддаваться слабости, которая уже не даёт мне открыть глаза.

— Тебе пообещали любое содействие. Только, скажи, что тебе нужно.

— Уже готовый препарат. Заправленные инъекторы. Много. Три медика, которые будут выполнять мои приказы быстро и не спорить, — начала я перечислять в полусне. — Вард. Я хочу, чтобы Вард был там. Я боюсь быть одна. Сканеры с нашего корабля. Я знаю эту модель. И спать. Мне нужно… спать.

— Конечно, девочка, — ответил ране Севери тихо. — Спи. Набирайся сил. Время пока есть.

Вард подхватил на руки и куда-то понёс. А больше я ничего не помню о том дне.