Глава 22

Вард Эндаро

Происходящее казалось мне бредом воспалённого воображения.

Как? Как это нападение стало возможным?

Почему произошло?

Ранвейг со своим препаратом спасла… она спасла огромное количество людей. Результаты лечения можно без преувеличения назвать настоящим медицинским чудом.

— Ране Асио, раниды вызывают приступы немотивированной агрессии? — спрашиваю с надеждой. За собой я такого не заметил, но вдруг у не-ристаров как-то по-другому?

— Нет, — зло рявкнул медик в ответ.

— А новый препарат? — я не желал сдаваться. — Вдруг, всё дело в нём?

— Ране Эндаро, — мой собеседник повернулся ко мне и посмотрел мне прямо в глаза. — Мир проще, чем нам бы хотелось. Я понимаю: вы ищите рациональное зерно в творящемся безумии. Но, скорее всего, нападавший решил, что доктор Истали виновата в смерти кого-то близкого ему. Думаю, этот человек погиб после первого этапа лечения. Или после второго. То есть перед смертью пациент пережил бессмысленные мучения. Не смотрите на меня так. Лично я бессмысленным их не считаю. Они давали человеку шанс. Не гарантию на излечение, а всего-навсего шанс. Но безболезненное лечение шансов пациентам не оставляло вовсе. Вы же являетесь первым запротоколированным излечившимся пациентом. Насколько это было больно?

— Терпимо.

— Вы преуменьшаете, как мне кажется, — ране Асио смерил меня насмешливым взглядом.

— Я не помню, — отчасти признаю его правоту. — Да, было больно, но всё словно в тумане.

— Защитная реакция. Но это лишь подтверждает моё утверждение. Мы склонны забывать, как раз, сильную боль. Вы, кстати, можете пойти и узнать о мотивах этого человека у него самого, а не изображать изваяние скорби. Ваша аэли в регенераторе. Там она в полной безопасности. Доступ к нам я уже закрыл. И без моего личного разрешения сюда не войдёт ни один человек.

И я решил послушать совета. С одной стороны, было немного страшно оставлять Ранни одну. С другой — хотелось разобраться в ситуации. Вдруг мститель там не один? А сейчас моей девочек, точно, никто не угрожает.

Что-то мне подсказывало: расследовать происшествие сейчас не будет никто. А нападавшего лишь запрут где-нибудь и всё. Допрос — дело хлопотное, долгое. Администрации поселения сейчас не до него.

Мои подозрения оказались недалеки от истины.

— Ли-ране, вы — заинтересованное лицо, — отрезал представитель оперативного штаба — ристар средних лет с короткими волосами.

— Шшат! Да! Более чем заинтересованное. Мне необходимо знвть: действовал он один или в составе группы? Ждать ли повторения? Мотивы его действий помогут нам понять, есть ли у него сообщники.

— Мы считаем, что Ингер Азари не был в состоянии полностью отдавать отчёт в своих действиях, — спокойно преградил мне дорогу другой ракшас — уже не ристар. Совсем ещё молодой парень. Рыжий и голубоглазый. — К действиям его подтолкнула бредовая фабула.

— Я это допускаю. Но выяснение мотива преступления или его отсутствие — важная часть любого расследования. Или вы хотите сделать вид, будто ничего не произошло?

— Нет, конечно, нет, — с невероятной усталостью в голосе произнёс юноша, потирая переносицу. — Но вы всё равно не можете проводить допрос или присутствовать при нём. Так как пострадала ваша аэли. Есть определенные правила. И мы будем им следовать, даже в такой сложной ситуации.

— Я лишь хочу знать причину, если она есть.

— Вас проинформируют. Мы не имеем никакого желания покрывать преступника. Но поведение Ингера Азари до и после задержания заставляют усомниться в его вменяемости. Ему пришлось ввести успокоительное, потому что он громил комнату для допроса. Я понимаю: вы хотите защитить свою аэли. И, поверьте, мы все, тоже, этого хотим. Без нового препарата умереть должно было около двух третьих поселения. Это около шестидесяти тысяч ракшасов. Да, не спорю, назвать методику щадящей пока нельзя. Но она работает. И это сейчас главное. Ране Эндаро, правонарушитель пережил один этап лечения. А его энэри умерла после третьего. И сын, тоже, умер. В числе первых. Боль утраты повлияла на его способность мыслить здраво.

— И поэтому решил, что раз умерли его сын и его энэри, нужно, чтобы умер ещё кто-нибудь? На Илладии ведь так много квалифицированных медиков, способных оказывать помощь пострадавшим. А регенераторов ещё больше. Вы понимаете, что, если кому-то из детей станет хуже, мы не сможем воспользоваться регенератором? Потому что там сейчас Ранвейг. Но и не использовать регенератор для неё мы не можем. У нее сотрясение мозга. Она в таком состоянии не способна работать.

— Мне очень жаль, что доктор Истали пострадала. И мы сделаем всё, чтобы подобное не повторилось. В детский лазарет теперь будут допускаться только офицеры службы безопасности. Мы думали разрешить допуск родителей…

— Исключено! — отрезал я, представив к чему это может привести. — Нет ни одного ребёнка чья жизнь находится вне опасности. Лечение, давайте откровенно, настолько болезненное, что все они кричат до сорванных голосов. А сорвав голос, кричат уже беззвучно. Я боюсь, что, увидев это, родители могут повести себя… неразумно. У нас уже один доктор попал в регенератор. Отправить туда остальных — отличная идея. Конечно, если считаете, что четырнадцать смертей — это слишком мало. Возьмёте на себя такую ответственность?

— Да, вы правы, — молодой человек кивнул, но словно бы через силу. — Но тогда не могли бы вы поговорить с родителями или родственниками детей, которые… ещё живы. У них есть вопросы. Думаю, вы сможете… их немного умпокоить.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. В медицинском аспекте я мало что понимал, но вряд ли их интересует именно он. Они хотят услышать, что их дети в надёжных руках. Что ситуация под контролем.

Вернулся я в детский лазарет только через несколько часов. Вернулся совершенно вымотанный. Потому что очень сложно видеть слезы матерей и отцов, которые умоляют о встрече со своим ребёнком.

— Простите, но на данный момент это невозможно. Особенно, после инцидента с нападением. Я надеюсь на то, что мы сможем спасти всех, кто всё ещё жив. Но один человек сказал мне, что чем больше выборка, тем меньше шанс на позитивный исход для всех. Что если бы заболели двое, трое или пятеро можно было бы надеяться на то, что никто не умрёт. Статистика не любит абсолютные значений, а закон больших чисел не оставляет этой надежде ни малейшего шанса.

— А что говорят врачи? — спросила молодая ракшаси с волосами цвета каштанового меда. — Нам ничего не объясняют.

— Что пока лечение показывает себя, достаточно, хорошо. Летальность, относительно, небольшая. Всю информацию мы передаём в систему. Аналитики работают…

— Неплохая относительно чего? — подал голос мрачный мужчина средних лет.

— Относительно той, что была до появления нового препарата, — я сорвался, повысив голос. Видимо, стресс и усталость наложились друг на друга. — Напомню, что, она была абсолютной. А для нового экспериментального препарата эффективность его феноменальна. Врачи делают всё возможное и немного больше. Я надеюсь, что скоро вы сможете увидеть своих детей. А до тех пор, прошу вас сохранять спокойствие и не мешать врачам спасать их жизни. Это, скажу я вам, не так просто. Морально и физически. Потому что дети не понимают, почему им так больно. Им невозможно объяснить, зачем нужно терпеть жуткую боль.

— А почему нельзя сделать так, чтобы это не было больно? — спрашивает всё тот же мужчина, исподлобья глядя на меня. Мне кажется его неприязнь стала физически ощутима. Это раздражает. Жутко.

Он ненавидит не меня, а саму ситуацию, но сорвать злость может сейчас только на мне. Это раздражает. Я не хочу реагировать, но ярость вскипает, выливаясь в жестокие злые слова:

— Можно сделать. Почему нет? И, наверное, сделают через год или два. Сколько раз за это время все мы успели бы умереть? И гибернация не помогла бы. Она не останавливает рост и развитие ранидов пока человек находится в стазисе, а лишь тормозит. Через двадцать, тридцать или сорок стандартных суток и всё. Аналитики империи посчитали, что за такое короткое время они не смогут существенно модифицировать препарат. Я сам пережил два этапа лечения и понимаю, что приятным его не назовёшь. Я понимаю, что вам сложно мыслить логически в такой тяжелой ситуации. Однако, постарайтесь сделать над собой усилие. Без этого препарата и идеи аналитиков о краткосрочной гибернации ни один ребенок не дожил бы до сегодняшнего дня. Ни один. И у них не было, даже, тридцати суток. Максимум — пятнадцать. Потом наступили бы поражения, несовместимые с жизнью. Нет, вы, серьезно, думаете, что кому-то здесь нравится то, что нельзя использовать обезболивающие? Но препарат не работает с обезболивающими. Совсем не работает.

— Простите, — подала голос черноволосая девушка в коричневом комбинезоне технической службы. — Не могли бы вы рассказать, как работает препарат.

— Я не уверен, что сам понимаю. Из того, что мы сейчас знаем. Действие его заключается в том, что раниды не погибают сразу, но у них останавливаются все процессы. Они не растут, не размножаются, не питаются. Инъекции проводят в, так называемые, узлы ранидов — точки соединения отростков. Препарат сам по себе — то есть без гормонов, которые организм выбрасывает в кровь после болевого импульса, почти не работает. Я не знаю, почему нельзя погрузить пациента в медикаментозный сон и вести синтезированные гормоны. Но пока нельзя.

— Потому что, во-первых, чтобы произвести синтезированные гормоны требуется время, — произнёс ране Севери входя в двери комнаты совещаний. — Которого нет. А, во-вторых, мы не совсем понимали, какая должна быть дозировка. В-третьих, было неизвестно как препарат, который вводит пациента в длительный медикаментозный сон повлияет на клиническую картину. Теперь знаем. Крайне негативно. Моё имя Яр Севери. Если у присутствующих есть другие, связанные с медициной вопросы, я буду рад ответить на них. А вам, капитан Эндаро, необходимо вернуться.

— Что-то случилось?

— Думаю, что ране Истали необходима сейчас ваша поддержка.

Я никогда ещё в своей жизни не бежал так быстро.

Чтобы ворваться в детский лазарет и увидеть Ранвейг с маской абсолютной безмятежности на лице. На губах полуулыбка. В глазах озорные огоньки, как всегда, когда она полагает, что я смотрю на неё. Плечи расправлены. Идеальная осанка, как и положено ракшаси из приличной семьи. В руках надкусанный протеиновый батончик.

Она совсем не выглядит как женщина, которой необходима поддержка.

Впрочем, с тех самых пор, как мы заключили ту треклятую сделку, моя аэли старается не демонстрировать негативные эмоции. Она прячется да маской хорошей девочки. Моя Ранни стремится казаться хорошей и не создавать, даже, намёка на проблемы.

Но её выдаёт лихорадочный румянец, пот, что крошечными бисеринками выступает на висках, то, как трясутся её пальцы. И улыбка. Улыбка прекрасной фарфоровой куклы.

Ране Асио бросает на меня растерянные взгляды, но молчит. Все молчат. Кроме Уны. Ей пять. И пока, что она — единственный ребенок, который больше бодрствует, чем спит.

Ранни уже не сомневается, что Уна здорова и поэтому целых два дня зовёт её по имени. Хотя, с этим ребенком что-то совсем не так.

Девочка ничего не помнит. Она не зовёт маму или папу. Не может сказать, сколько ей лет и, даже, как её зовут.

Может быть, это к лучшему? Потому что её родители мертвы.

Но она узнаёт тех, кто рядом сейчас.

Когда я вхожу в блок, она поднимается с постели и тянет ко мне худенькие ручки. Подхватываю её. Потому что не могу поступить иначе. И она трогательно прижимается ко мне.

— Почему у Ранни было так много крови? — шепчет девочка мне в ухо, крепко обнимаю за шею. — Все брюки в крови. Она текла и текла. Я испугалась. И ране Асио испугался. А потом вот…

Малышка кивнула своей золотистой головкой в сторону Ранвейг, которая старательно изобразила недоумение.

— Обычная менструация. В капсуле я уснула и не заметила, что одежда испачкалась. Ничего страшного. Так иногда бывает. Сейчас я переоделась и всё снова хорошо, Уна. Видишь? Я ем батончик. Хочешь, с тобой поделюсь?

Но Уна лишь молча отворачивается от неё и лишь крепче обнимает меня. Ей не нравится, когда лгут.

Мне — тоже.

Но я не знаю, что сказать. Не знаю, не сделают ли мои слова хуже. Поэтому молчу.

Мне хочется надеяться на то, что сказанное Ранни правда. Но видя, как опускает глаза ране Асио, понимаю, что всё совсем не так.