Глава 11

Штурм башни без двери — это, как выяснилось, еще глупее, чем побег из нее.

В башню можно было войти только через зеркало, которое Морана заперла так хитро, что Здравка цокала языком, выражая профессиональное уважение. Но всякая ворожба, даже самая хитрая, держится на ниточке. Это вам не боевые чары, где заматывают на славу. Тут наоборот надо тонко и аккуратно.

Веда плеснула на раму бурой дрянью из склянки, откуда ничего не стоило нюхать, и ворожба зашипела, как масло на сковородке. А потом взяла и расползлась.

— Только после вас, брат Здравомысл, — съязвила Здравка.

— Дамы вперед, — галантно отступил Милан. — Особенно дамы с ножами.

Здравка фыркнула, а Веда закатила глаза. Они шагнули в зеркало и попали прямиком в… розы.

Да-да, те самые, что я ненавидела. Они цвели для ворон под башней все эти годы. Я-то по глупости думала, что для красоты. А Морана растила настоящих стражей, и стоило только чужим стопам коснуться лестницы, как розы ожили. Ощетинились шипами длиной в палец, и лепестки стали острее лезвия.

— Цветочки! — обрадовалась Веда и швырнула в них склянкой. Стволы поморщились, почернели и опали. — Обожаю цветочки! У меня к ним личный счет еще с травницкой юности.

Дальше пошли мертвецы.

Морана подняла всех, кого смогла. Медленных, что были с пустыми глазницами и тем самым могильным холодом, и тех, что поживее. Короче, их было много.

Здравка спокойно и без суеты шла первой. Она не дралась, а просто разбирала на кирпичики. Поднятый мертвец держится на чужой воле-ниточке чужого приказа, а инквизитор всю жизнь только и делает, что ищет эти ниточки. Здравка касалась их серебряным оком-амулетом на груди, и те оседали кучей тряпья, теперь уже отпущенные на покой.

— А я думал, вы только ложь ловите, — пропыхтел Милан, пинком отправляя мертвеца с лестницы.

— Ложь — это тоже чужая ворожба, надетая на правду, — отозвалась Здравка. — Я просто снимаю лишнее.

Милан же дрался… подло. Иначе он не умел, да и зачем? Мертвецы благородства все равно не оценили бы. Он подсекал, толкал и ставил подножки. Ронял противников друг на друга, заставляя барахтаться на месте. Сунул одному мертвецу в руки голову другого с воплем:

— Держи, это твое!

И пока тот озадаченно уставился, спихнул обоих в пролет. Годы жульничества, оказывается, могут быть отличной боевой школой!

— У тебя совсем нет чести, — восхитилась Веда.

— Ни капли, — гордо подтвердил Милан. — Зато я живой. Осторожнее!

На пятом пролете их ждал сюрприз.

Морана, видно, спешила, сшив последнего стража наспех из того, что было под рукой. То есть из трех мертвецов, четырех рук, кабаньей челюсти. Третья голова росла из плеча и недовольно озиралась на две другие. Тварь заняла собой всю лестницу.

— Какое оно… недопеределанное, — сочувственно заметил Милан.

— Здравка, его надо снять, — выдохнула Веда.

— Не могу, — впервые нахмурилась Здравка. — Тут не одна ниточка. Их три, и они спутаны. Дерну за одну, и тогда две затянутся.

— То есть законно его не взять?

— То есть… — донесся ответ, — придется как вы. Незаконно.

Это был, пожалуй, первый раз, когда инквизитор Конвенции просила жулика о помощи. Милан сверкнул улыбкой и тут же предложил план, от которого Здравку передернуло. И это значило, что… план годный.

Милан вышел вперед, поклонился твари и заговорил с ней так почтительно, будто та была королем, предшественником Герганы. Правда, предшественник был еще той сволочью, иначе его не разнесли бы чарами маги, а потом не доели зомби… Но это уж детали.

— Почтеннейший, у вас, я вижу, целых три головы и всего одна лестница. Несправедливо. Кто из вас, собственно, тут главный?

Три головы переглянулись и… заспорили.

Пока недоделка увлеченно выясняла сама с собой, кто начальник, Веда подкатила ей под ноги склянку, Здравка дернула все три ниточки разом, и в свалке те уже и сами спутались намертво. Тварь просто сложилась разом, словно придавленная севшим на нее великаном.

— Стравить дурака с самим собой — древнейшее искусство, — резюмировал Милан, переступая через останки. — Кормит меня всю жизнь.

А выше всех, обогнав их на три этажа, неслась Косма.

Яростная как сотня ос, она вилась по башне золотым смерчем. Мертвецы для нее не были препятствием. Всего лишь закуска, так как она удавливала их с такой искренней радостью, что им, наверное, было даже лестно.

— С дороги! — орала коса, расшвыривая нежить во все стороны. — Прочь, кыш, к чертовой матери! У меня свидание! Я обещала прийти, я приду, хоть бы мне пришлось передушить все кладбище этой крючконосой!

Что она и делала с азартом, выговаривая каждому что-нибудь личное. Это, согласитесь, особый талант, такая куртуазность.

Одному Косма по ходу дела сообщила, что у него ужасный цвет лица. Другому, что хоронили его, судя по всему, без всякого вкуса. Третьего просто завязала морским узлом и оставила болтаться на люстре, сообщив, что в башне не хватает уюта. А так хоть какой-то декор.

После чего рванула дальше.

* * *

А я в это время умирала.

Морана начала ритуал, как только взошла луна. Она вплетала в воздух чужую ворожбу, наговор за наговором. Кидала их целыми пригоршнями, прогоняя все через меня. Прореха ловила все это и копила, наливалась жутким нарывом. Меня выкручивало изнутри. Сила, молодость, тепло — все это тянулось наружу тошным потоком, и я чувствовала, как внутри все выгорает.

Я цеплялась за все подряд, стараясь удержаться в сознании. Упорно твердила свое имя. Скажена, Скажена, не салат, Скажена. Потому что чувствовала, что Морана тянет не только силу, но и мою личность. И отпусти я, забыла бы, кто я, и стала бы тем, чем она всегда меня звала. Пустой посудиной с чужим именем.

— Не дергайся, золотце, — мурлыкала ведьма, не сводя глаз с круга. — Еще немного. Ты так красиво отдаешь себя.

Я берегла силы. И все разжимала тот ментальный кулак. Тихонько-тихонько. Не давить и не отпускать. Я еще не знала, на что это сгодится. Но это было единственное, что Морана не могла отобрать.

А потом единственная нормальная дверь во всей башне слетела с петель.

Золотой смерч ворвался в зал, снеся двух мертвецов, метнулся через всю комнату и обрушился на меня. Обвил, прижался, заплелся вокруг шеи и плеч теплым тяжелым кольцом, родным до слез.

— Я пришла, — выдохнула Косма, щекоча мне в ухо. — Я же говорила! Держись, дырявая ты моя, я тебя этой козлине не отдам!

— Женщина-козел — это коза, — прохрипела я.

— Ой, все!

Дышать мне сразу стало легче. Как хорошо, когда все дома. Даже, если этот дом, твоя голова, и в ней звучат голоса.

А потом следом ввалились Веда с дымящейся склянкой, Здравка с серебряным оком и… Милан. Растрепанный, в чужой подранной мантии, с разбитой губой и этой своей возмутительной физиономией, по которой я, кажется, все-таки соскучилась. Кошмар.

Он бросился ко мне, упал на колени у края круга.

— Скажена… Скажена, прости. Я был последней сволочью, я взял эту работу, я…

— Потом, — сказала я.

— Нет, послушай, я не довел сделку, я хотел…

— Милан, потом.

— Я просто должен сказать, что я…

— Боги, да поцелуйтесь вы уже или подеритесь, только не подо мной! — рявкнула Косма. — У нас тут, на минуточку, ритуальное убийство в разгаре!

Извинение, считайте, состоялось. Коротко и по существу.

Веда уже выдергивала Здравкину схему, Милан тянулся разорвать круг, и я почти поверила, что мы успели.

Зря.

Морана лишь устало вздохнула, как хозяйка, которой натоптали в коридоре.

— Ну зачем же вы так? — спросила она. — Я ведь только разогналась. А тут вы… Не люблю незваных гостей, знаете ли.

Она подняла руки. И вместо тонкой струйки, что цедила из меня по капле, рванула все разом.

Дыхание вышибло из легких. Прореха во мне распахнулась настежь аж до самого дна, и вся моя жизнь хлынула из меня в круг таким потоком, что подкосились ноги.

— Скажена! — закричали разом Косма и Милан.

Последний рванул в круг и будто налетел на стену. Моранина ворожба не пускала чужих. Веда лупила в эту стену склянками без всякого толку. Здравка искала ниточку и не находила, потому что в самом сердце ритуала рядом со мной любая ее магия умирала, как и все рядом со мной.

Они все были бессильны. Впервые моя проклятая прореха не спасала, а губила, глуша единственных, кто мог бы меня вытащить.

Помочь себе могла только я сама. А я падала-падала-падала в белую бездну и думала только об одном.

Разжать кулак. Не давить. Отпустить.

Уже подойдя к самому краю, я перестала держаться за свою силу и отпустила… Всю.

Навстречу Моране.