Глава 10

Три дня в башне без двери — это очень долго, если знаешь, что на четвертый тебя собрались убить.

Была ли за это время сырость? Угу, в первый день точно. Косма сказала, что слезы — это смазка для психики. А потом я разозлилась. Знаете, есть такая ледяная злость, которая идет из самой глубины, которая вдруг сменяет страх, и с ней внутри все становится просто каменным? Можно жить вещью, но точно не умирать.

Поэтому я решила попробовать сделать хоть что-то.

Морана сказала, что она прогонит через меня чужую ворожбу, чтобы лопнула прореха. А прореха — это я. Значит, дело за малым… понять, как эта прореха работает, пока ее не разорвали. Я сидела на полу и пыталась нащупать в себе ту дыру, которой все так боялись. Тянулась к ней, уговаривала, потом ругалась с ней, как Косма со мной.

Со стороны, наверное, смотрелось как сумасшествие, но меня это не волновало.

Беда, что все было без толку. Прореха молчала. Гасила сама, когда хотела и что хотела, не собираясь даваться в руки. Дырявая ведьма без умений, пожалуй, вот и все, что я сейчас из себя представляла.

Но я не собиралась сдаваться. У меня есть целых три дня, а раз они есть…

К концу второго дня я заметила одну мелочь. Прореха не слушалась, когда я ее гнала силой. А вот когда я однажды от усталости просто сидела, пытаясь восстановить дыхание, и ни на что не давила, по руке вдруг скользнул холодок, и наговоренная свеча Мораны в углу сама собой потухла.

Я ничего не сделала, оно… само. Успела ли я что-то понять? Не-а. Однако запомнила: прореха — это не кулак, который сжимают. Тут наоборот, то есть разжимают и отпускают…

Раньше я ни о чем таком не задумывалась, но теперь это было важно.

Ну, ладно. Сейчас давайте заглянем туда, где меня не было. И своими глазами я этого видеть не могла. Рассказчику ведь позволено подглядывать в щелки чужих историй. Иначе какой из меня рассказчик?

Милан и Веда пришли к Здравке.

Это, скажу я вам, был тот еще визит. Инквизитор Конвенции открыла дверь, увидела на пороге жулика, которого сама же три дня назад заверила как примерного мужа, и травницу с подозрительной репутацией, и хотела закрыть обратно.

— Мою жену похитили, — сказал Милан, придержав дверь ногой. — Ведьма Морана, которая является ее бывшей опекуншей. Вы заверили наш брак своей печатью, госпожа инквизитор, и вашим именем.

Упоминание печати остановило.

— Я заверила брак, — медленно произнесла Здравка. — Это значит, опека над ней по закону перешла к тебе как к мужу.

— Следовательно, Морана держит чужую законную жену, — кивнула Веда. — А это уже похищение. А по тому, что она с ней собирается сделать, еще и убийство.

Здравка долго молчала. Потом ушла внутрь и вернулась с толстой книгой в кожаном переплете, оказавшейся сводом каких-то конвенционных прецедентов.

— Есть одна зацепка, — сказала она, быстро листая. — Дело Драганы из Западного королевства, племянницы королевы Герганы. Слыхали? Несколько лет назад король вздумал убить собственную дочь ради ритуала чистоты крови. Прикрывался опекой и отцовским правом. Конвенция тогда постановила, что опекун, замысливший против подопечного смертную ворожбу, теряет все права в тот же миг. Договор обращается в труху. — Здравка громко захлопнула книгу. — Морана собралась убить подопечную ритуалом. По букве закона она Скажене уже никто. И все, что мы сделаем с ней дальше, будет не разбоем, а исполнением предписаний.

— То есть, — уточнил Милан, — конвенция пришлет нам вооруженных людей?

— Конвенция… — поморщилась Здравка. — Будет рассматривать прошение полтора месяца, потом потеряет его и потом случайно найдет. Но это не точно. У твоей жены есть три дня, поэтому никаких людей не будет. Зато… будет одна злая инквизиторша, которая терпеть не может, когда ее печатью подтирают зад. Ну и вы двое. Негусто, увы.

— Мне хватало и меньшего, — пожал плечами Милан.

И вот тут, по словам Веды, которая мне все это рассказывала позже, он наконец заработал. Все жульнические таланты, до сих пор только мешавшие жить (не ему), разом пошли в дело.

Не спрашивайте как, но Милан раздобыл пропуск к башне через чужой портал. Подделал конвенционную грамоту так, что Здравка, глянув, только и сказала:

— Если б я не знала, что это подлог, я бы тебя за это арестовала, а так — восхищаюсь.

Веда сварила кучу зелий, да так, что еле закрывалась котомка. Что-то усыпляющее мертвую стражу, что-то едкое для дебоша и что-то… э-э-э, на всякий случай, нюхать не вздумай.

Здравка тем временем вычертила схему ворожбы, которой Морана заперла зеркало-вход, и серьезно о чем-то думала. Но стоило ей поднять голову, как с губ тут же сорвалось:

— Стой!

Милан тем временем вовсю примерял краденую конвенционную мантию.

— Да-да?

— Ты что, собрался выдать себя за инквизитора?

— За вашего нерадивого помощника. Робкого и косноязычного, — невинно захлопал он глазами. — На таких не смотрят.

— У тех, кто в Конвенции, нет помощников.

— Теперь есть один. Меня зовут… — Он скосил глаза на подложную грамоту. — Брат Здравомысл.

— Боги, — простонала Здравка. — Я буду гореть в подземельях рядом с тобой.

— В хорошей же компании, — заверил Милан.

Веда тем временем пыталась научить Здравку врать. Инквизитор, всю жизнь ловившая чужую ложь, врать не умела совершенно. Что, если вдуматься, даже логично. Выходило так скверно, что Милан хватался за голову:

— Госпожа инквизитор, при всем уважении… Когда вы говорите неправду, вы похожи на человека, проглотившего жабу.

— Я к такому не привыкла, — сухо отвечала Здравка.

— Вот снова. Жаба. Давайте еще разок.

Как ни странно, нужного результата добились.

Получился, как сказал Милан, идеальный план. На две трети безумный и на одну треть незаконный.

— А последняя треть — это кто? — спросила Веда.

— А последняя — это я, — скромно ответил Милан.

Но был еще один участник этой истории, о котором не знал никто. И который не нуждался ни в грамотах, ни в схемах, ни подготовке.

Косма.

Ее бросили в сеть за зеркалом в холодном чулане Мораны далеко от меня, чтоб моя прореха не мешала держать мою же нежить в узде. Первые часы коса просто билась, но все никак. Сеть была плетеная из мертвого волоса висельников, его не брало даже ее золото.

А потом Косма поняла одну вещь. Ведь в этой проклятой башне полно магии. Она в стенах, в зеркале и в самой сети. Еда… много-много еды. А голодная Косма, как вы помните, умеет действовать.

Поэтому в ход пошла сеть. Прядь за прядью и узел за узлом она высасывала из мертвых волос ту дрянную ворожбу, что их держала. Сеть истлевала и рассыпалась, обращаясь в труху. Это было медленно и мерзко на вкус.

— Висельники, Скажена! Я ела висельников! — бухтела она. — Мне теперь сто лет отплевываться!

Но узел за узлом сеть редела.

Дважды она едва не сдалась. Раз застряла в узле так туго, что задохнулась бы… будь ей, конечно, чем дышать. Другой раз поймала себя на подлой мысли, что проще остаться лежать красивой золотой грудой, чем позориться, грызя висельничий волос. Но потом вспомнила десятилетнюю девчонку, ревущую в углу. И ту же девчонку, что три дня назад крикнула с пола комнаты в башне:

— Я лучше умру свободной!

* * *

В назначенный срок взошла круглая луна. Такая жирная, что аж неприлично.

Морана вошла через зеркало в чем-то пафосно-темном и ритуальном. В ее руках были нож и чаша. За опекуншей вплыли мертвые слуги, неся жаровни и склянки.

— Пора, золотце, — сказала она ласково. — Не дергайся. Будет почти не больно.

— Знаешь что, Морана? — сказала я, стоя посреди ее круга, в который мертвецы втянули меня силой. Сама удивилась, что голос вообще не дрожит. — Все это время ты звала меня салатом. Так вот… салат ты сейчас и получишь. Подавись.

Она лишь усмехнулась. Дескать, вон как дерзит обреченная. А я не дерзила, а тянула время.

Где-то глубоко-глубоко внутри я потихоньку разжимала кулак, как научилась за эти три дня.

Морана не знала, что в тот же миг у подножия башни погасли три сторожевых амулета, и Милан, Веда и Здравка вышли из чужого портала.

А в холодном чулане за зеркалом лопнул последний узел сети, и отчаянно злой, объевшийся висельниками золотой клубок выкатился на свободу.