Глава 4

Первое утро замужней жизни началось с того, что меня разбудил собственный скороспелый муж. Он стоял над кроватью, разглядывая меня с глубокой задумчивостью.

— Что? — хрипло спросила я, натянув одеяло к подбородку.

— Ты во сне скрипишь зубами. Громко. Я думал, что в доме кто-то пилит дрова.

— А ты во сне разговариваешь с какой-то Бояной, матерью двоих дочерей.

Милан изогнул бровь:

— Ты про мачеху Елизары?

— Какой еще Елизары? — не поняла я.

— Ну как же… племянницы королевы Герганы.

Да откуда мне знать и… Я вовремя прикусила язык. Восемнадцать лет в башне не слишком способствуют знанию того, что происходит вокруг. Но очередной раз вспоминать об этом не очень-то хотелось.

Короче… жить с чужим человеком, оказывается, противно. Он раскладывает вещи не там. Насвистывает. Пьет мою воду из моей кружки и делает вид, что кружка общая, потому что мы, видите ли, женаты. А еще он просто везде! Восемнадцать лет я была только с Космой и собственными мыслями, а теперь рядом дышал, ходил и насвистывал песню о блудливой птичке посторонний мужчина.

— Ты заняла весь подоконник своими… — Милан брезгливо ткнул в мои сушеные пучки от Веды. — …Вениками.

— Это травы от сглаза, от злого навета и… от тебя.

— Травы от меня не помогут, — заметил он.

— Просто раньше никто так не пробовал?

Милан хмыкнул, оценив ответ. Кое-как мы нашли общий язык, а вот Косма… Косма страдала громче всех.

Первую ночь она провела, обследуя его карманы. Я узнала об этом утром, когда она зашипела мне прямо в ухо:

— Скажена, там две колоды карт, и обе крапленые. Три разных перстня, и на каждом чужой герб. Долговая расписка, по которой он кому-то должен столько, что проще умереть. И запечатанное письмо. Я не смогла открыть, у меня нет пальцев, поэтому смотрела на него и очень страдала.

— Ты рылась в чужих вещах, фу.

— Я охраняла тебя. Это…

— …разные вещи, я помню.

Где-то в полдень явилась Веда с корзиной, в которой что-то подозрительно булькало. А еще у травницы было такое лицо, будто пришла спасать безнадежных.

— Так, молодожены! — Она брякнула корзину на стол. — Я навела справки и узнала, что инквизитора, которого пришлет Конвенция, зовут Здравка. И у меня для вас две новости.

— Начинай с плохой, — быстро сказал Милан.

— Обе плохие. Итак, первая: Здравка не из тех, кого можно споить или подкупить. Вторая… она чует не только прямую ложь. А вот еще, когда между двумя людьми… как бы это сказать, пусто. Влюбленные знают друг друга в мелочах. Вы не знаете друг о друге ни черта.

— Мы знаем, — возразил Милан. — Ее зовут… Э-э-э…

— Скажена, — подсказала я.

— Я помнил! Я проверял тебя.

— Синие вештицы, — закатила глаза Веда, воззвав к каким-то неведомым мне существам. — Да вы покойники.

И начался ад, который Милан гордо назвал репетицией.

Он гонял меня вопросами, как самый настоящий инквизитор. Где познакомились? На ярмарке, там я уронила платок. Как зовут его покойную мать? Ягода. Есть ли у него шрам? А где? Есть, на левом боку от ножа. Хочешь покажу? Нет!

И так далее. Я путалась, Милан раздражался, Косма комментировала каждый мой провал с нескрываемым наслаждением:

— Опять забыла про ярмарку. Запушня, а не жена. Эй, носатый, я бы влюбилась в тебя убедительнее, и то лишь от безысходности.

— Тебя никто не спрашивал, — фыркнул Милан.

Надо отдать ему должное: к говорящей косе, которая жила отдельно от моей головы, отнесся совершенно философски.

— А зря! Меня инквизитор тоже услышит, между прочим. Что я ему скажу? Я — коса вашей подозреваемой, и муж ей не нравится? Прекрасная защита.

Мы с Миланом на секунду замолчали. Косма была права. Ее точно придется прятать.

Веда не растерялась и порылась в корзине, выудив склянку с чем-то оливково-зеленым и вязким по консистенции.

— Вот, смотрите, есть сонная смола. Мажешь по всей длине, и твоя говорливая подруга на сутки превращается в обычную дохлую косу. Ни звука, ни шевеления. Красота.

— Я возражаю! — взвилась Косма. — Меня усыпляют, как блохастого пса!

— Тебя спасают, — отрезала Веда. — Учует инквизитор нежить на шее подозреваемой, и уже никакой брак вас не вытащит. Свернем в прическу, замажем, будешь молчаливым украшением.

— Раз украшением… — чуть смягчилась Косма. — Ну хотя бы честно. Я и есть украшение.

— Главное украшение, — поддакнула я, оценив, как на эту паразитку действует лесть.

— Скажена, не подлизывайся, но… продолжай.

— Еще раз! — скомандовал Милан. — Я инквизитор и задаю вопросы. Где вы встретились?

— На ярмарке. Я уронила платок.

— Какой платок?

— …в смысле?

— Синий? Красный? С каймой? Бабушкин? Инквизитор спросит цвет, а ты будешь молча пыхтеть.

— Зеленый, — выпалила я.

— Желтый, — сказал он одновременно.

Веда уронила лицо в ладони.

Мы начали заново. А потом еще раз. К десятому кругу я ненавидела вымышленный платок всей душой. А вот на пятнадцатом… случилось странное.

— Чего ты боишься? — спросил Милан.

— Остаться чьей-то вещью, — даже не задумавшись, ответила я.

Он не съязвил и не улыбнулся шире. Замолчал. И секунду мы просто смотрели друг на друга, два жулика, которым нечем крыть.

— Вот, — тихо сказал он. — Такому поверит и инквизитор. Потому что это правда, которую повернули в нужную сторону.

К вечеру я знала про своего фиктивного мужа больше, чем про кого-либо на свете, и это было унизительно. Оказывается, он не ест лук. Его мать действительно умерла. А еще, когда он врет по-крупному, то улыбается шире, а когда говорит правду — наоборот, замолкает.

Последнее я подметила сама. И почему-то не сказала, что подметила. В какой-то момент Милан устал гонять меня и просто сел напротив.

— Слушай, Скажена, — тихо сказал он. — Скоро приедет человек, который смотрит сквозь людей. Хочешь выжить — не ври ему. Бери правду и поворачивай нужным боком. Правда тоже умеет лгать. Получше всего остального, между прочим. Меня… этому учили долго. И тех методов я никогда не забуду.

— Кто учил? — нахмурилась я.

Его улыбка вернулась мгновенно, так ослепив, что захотелось зажмуриться.

— Неважно. Учи легенду, дорогая!

В тот момент я поняла, что хлыщ из подворотни — маска. А что под ней… не знаю. И, кажется, не хочу знать.

Ночью, когда Милан уснул на полу, в дверь поскреблись. Я приоткрыла, и мальчишка-посыльный сунул мне сложенный вчетверо листок. После чего растворился в темноте, не взяв и монеты. Это пугало больше всего. Бесплатный посыльный — это чужой посыльный.

Я развернула бумагу и скользнула взглядом по строкам:

«Подтверждаю интерес к товару. Цену обсудим, когда удостоверюсь, что она — то, о чем ты пишешь. Жди».

И только клякса вместо подписи.

Я перечитала трижды. Товар. В этом городе я знала только один товар, который стоил отдельного письма с кляксой.

— Скажена? — Косма проснулась и напряглась, свившись кольцом у меня на плечах. — Это же письмо ему, точно. Я узнаю почерк того, кому он должен.

— Откуда ты…

— Я же говорила, что рылась в карманах.

Я посмотрела на спящего мужа. Безмятежное лицо человека, который улыбается шире, когда врет. И… спрятала письмо у себя в сумке. Очень надеюсь, что в отличие от Космы Милан нигде не лазит.

— Ты ему ничего не скажешь? — удивилась Косма.

— Скажу. Потом. Когда буду уверена, что он понадобится мне меньше, чем я ему.

— О-о-о, — протянула коса с уважением. — Башня тебя ничему не научила, а один день в браке — научил. Прогресс!

Через несколько дней в дверь снова постучали. На этот раз твердо и размеренно, точно не посыльный.

Я подошла к двери, чувствуя, как все амулеты квартала где-то на улице тихо умирают от моего приближения к порогу. На самом деле нет, но для драмы было бы красиво.

За дверью стояла женщина в сером дорожном плаще. У нее были внимательные серые глаза, светлые волосы и знак Конвенции на груди — серебряное око без века.

— Доброе утро, — ровно сказала она. — Меня зовут Здравка. Я приехала убедиться, что ваш брак действительно настоящий.

Милан за моей спиной с безупречной нежностью произнес:

— Дорогая, что же ты держишь гостью на пороге?

Началось.