Глава 5

Чуть вернусь назад и скажу, что Косму мы усыпили еще на рассвете. Это оказалось сложнее, чем повязать на голову живую гадюку.

— Не подходи ко мне с этой дрянью! — шипела коса, уворачиваясь от Вединой кисти и хлеща меня по щекам. — Я благородная нежить, а не сапог, чтоб меня мазали дегтем!

— Косма, это всего на один день, — увещевала я.

— Так всегда и начинается! Сегодня смола, завтра меня заплетут в бублик и забудут на полке!

— Держи ее, — процедила Веда сквозь зубы.

Коса извивалась, ругалась словами, которые опять прочитала на заборе (книжку ей, что ли, купить поприличнее?), и грозила удавить нас обеих во сне. Однако Веда методично мазала прядь за прядью, и ярость понемногу стихала.

— …запушни вы обе… я все запомню… я проснусь… и приду с местью… — пробормотала Косма заплетающимся голосом, после чего умолкла.

На все про все ушло добрых полчаса под аккомпанемент таких выражений, что покраснел бы портовый грузчик. Теперь моя коса лежала на голове тяжелой золотой короной. Молчаливая и мертвая на вид.

Впервые за…э, восемь лет я осталась одна в собственной голове. И, честно говоря, мне было страшно. И пусто.

Но вернемся в настоящий момент. Я сделала шаг назад, давая Здравке войти в дом.

Она, кстати, оказалась совсем не такой, как я представляла. Никаких черных балахонов и раскаленных щипцов. Обычная женщина лет сорока со спокойным лицом человека, которому некуда спешить, потому что все равно молодые люди никуда не денутся. Цепляли только глаза. Казалось, будто они записывали в книжечку все, что тебя касается, страница за страницей. И серебряное око на груди никогда не знало, что такое моргать.

— Благодарю, — ровно сказала она и села возле стола, не дожидаясь приглашения и сложив руки. — Я не отниму у вас много времени. Несколько вопросов и, если все в порядке, к обеду меня здесь не будет.

— А если не в порядке? — невпопад спросила я.

— Тогда я задержусь, — улыбнулась Здравка.

И вот уже от этой улыбки в комнате стало ощутимо прохладнее.

Через несколько секунд она положила на стол плоский серый камешек, похожий на речную гальку.

— Правдомер, — пояснила буднично. — Гудит, когда при нем лгут. Не обращайте внимания.

От камешка шел мягкий серебристый свет. И правда легко… сказать. А вот последовать этому совету, кажется, не получится.

— Где вы познакомились? — спросила Здравка.

— На ярмарке, это было прошлой весной. — Рука Милана легла поверх моей. Такая теплая и уверенная, будто лежала там всегда. — Эта прелестная особа уронила платок. Желтый.

— Зеленый, — нежно поправила я и впилась ногтями ему в ладонь.

— Желтый с зеленой каймой, — не моргнув, исправился он. — Мы до сих пор спорим. Семейная шутка.

Камешек светил ровно. Фух.

Все же Милан хорош. Поворачивал правду нужным боком, как и учил. И не только правду.

Я украдкой покосилась на профиль своего фиктивного мужа. Ох уж эта возмутительно уверенная полуулыбка. Дамы бы точно дрались за него на ярмарках, а не роняли платки.

Совершенно неуместная мысль, Скажена. Кошмар.

— А вы? — спросила Здравка, переведя на меня серые глаза. — Что вы почувствовали, когда впервые его увидели?

Что надо быть настороже. Ой!

— Что с таким лицом честные дела не делают, — невинно ответила я. — И не ошиблась.

Здравка чуть наклонила голову. Камешек у ее локтя дрогнул, заморгал и вдруг… погас. Совсем. Будто кто-то задул свечу. Она нахмурилась и постучала по гладкой поверхности ногтем. Потом поднесла к самому моему лицу.

Камень молчал, изображая из себя обычную речную гальку.

— Любопы-ы-ытно, — пробормотала Здравка, и впервые в ее голосе мелькнула новая нотка. — Этот камень не ошибался двадцать лет. А рядом с тобой он мертв.

Сердце забыло, как биться. Что делать? Уже все плохо?

— У меня это самое… нервная природа, — выпалила я первое, что пришло в голову. — От меня молоко скисает и часы останавливаются. Матушка говорила, я родилась под неправильной луной.

В душе ни бу-бу, есть ли правильные и неправильные луны, но, главное, говорить уверенно.

Здравка молча убрала бесполезный камень.

Дальше вопросы сыпались, как град. С какой стороны кровати я сплю? Какой у него шрам и где? Чем он завтракает? Как зовут травницу, с которой мы дружим? Кто такая королева Гергана и почему о ней в этом году говорят на каждом углу?

На последнем я едва не посыпалась. Ибо про мертвую королеву, поднявшуюся с кладбища, в башне как-то не рассказывали, но Милан мягко вставил, что его женушка от политики далека, и переключил все на себя.

— А теперь по очереди, — велела Здравка, подавшись чуть вперед. — Не сговариваясь. Что он подарил тебе первым?

Сердце екнуло. Этого мы не репетировали.

— Гребень, — ляпнула я наугад. Просто потому, что о гребне все утро мечтала Косма и безостановочно об этом трындела.

Здравка повернулась к Милану:

— Что вы подарили жене первым?

— Гребень, — отозвался он, не дрогнув ни единой жилкой. — Костяной. Она дерет волосы пятерней, как дикарка, я не мог на это смотреть.

Я уставилась на него во все глаза. Милан перевел на меня самый невинный взгляд. Он был внимателен. Не к тому, что гребень, а к деталям про дикарку. Это было сказано Космой всего один раз. И вот такое пугало куда сильнее инквизитора.

Он был хорош. Боги, как он был хорош! Вертел этой правдой туда-сюда, шутил, гладил меня по руке, ронял подробности так естественно, что я и сама почти верила во все сказанное.

Неожиданно Здравка встала, обошла стол и протянула руку к моей голове.

— Какие у тебя удивительные волосы, — сказала она. — Можно?

Я окаменела. Под смолой Веды Косма, конечно, спала. Но что, если смола ослабла? А инквизитор, чующая нежить, коснется живой косы и все поймет? Я не могла даже шевельнуться. Произнести хоть слово тоже не получалось. Просто сидела и смотрела, как чужие пальцы тянутся к самому опасному, что есть в этой комнате.

В следующий миг Милан меня спас, оказавшись рядом. Притянул к себе и прижался губами к виску, где была самая кромка золотой короны.

— Простите ее, госпожа инквизитор, — тихо произнес он. — Морана, ее жестокая опекунша, таскала Скажену за волосы. Она с тех пор не выносит, когда тянутся к голове. Я один только и могу.

Это была самая страшная моя правда… повернутая в его сторону.

И в этот миг что-то во мне дрогнуло. Его рука на моей спине была горячей. Дыхание у виска — настоящим. На одно глупое мгновение я забыла, что все это спектакль, и прильнула к нему, как к тому, за кем можно спрятаться.

Здравка медленно опустила руку.

— Вот как… Простите. Я не знала.

Камень бы сейчас молчал в любом случае. Но и врать ему было не о чем. Впервые за весь день между мной и Миланом не было пустоты.

Здравка отступила и кивнула. Собрала свои вещи, сказав:

— Брак я заверю. Придраться не к чему. Знание, привычки, прикосновения — все на месте. Милан и Скажена, поздравляю, вы достойно прошли.

Я выдохнула. И… как оказалось, зря.

— Но знаешь, девочка, что я усвоила за двадцать лет работы? — пристально посмотрела она мне в глаза, отчего вмиг поплохело. — Когда правда прячется так старательно, что глушит даже мой камень… Значит, все не так просто. Я не понимаю, что ты такое. Плохо, что чую это не я одна. И те, кто чует, бывают куда менее терпеливы, чем я.

Здравка шагнула за порог.

— Берегите ее, — бросила она Милану. — Хотя что-то мне подсказывает, что вы и сами это уже поняли.

После чего ушла, оставив нас в полной тишине.

Милан тут же отпустил меня и отодвинулся. Слишком быстро, будто и не было никакой руки на спине.

— Ну вот, — бодро сказал он, поправляя манжеты. — Чистая работа. Я же говорил.

— Говорил, — согласилась я.

Он улыбнулся шире обычного и пошел ставить чайник.

«Когда он врет по-крупному, то улыбается шире», — вспомнила я. Угу.

Корона на моей голове будто потеплела. Где-то к закату Косма проснется, потребует отчета и обзовет меня запушней за то, что я прижималась к врагу.

И, боги, как же мне не хотелось объяснять ей, что в тот момент это не было игрой.