Глава 7

Э-э-э… ну да. Косма ест магию. Только вот просто так подать ее я не могла. Фокус был вот в чем: когда я гашу чары, магия не исчезает совсем. Ей надо куда-то деваться. Я, выходит, вроде ножа, который вспарывает мешок, а Косма — рот, который ловит то, что высыпалось. Одна ломает — другая глотает. Идеальное преступление.

Я взяла со стола дешевый оберег на удачу, который забыла Веда, и сжала. Деревяшка хрустнула, изнутри потянулась серая ниточка, и Косма с неприличным стоном (даже для косы) втянула ее в себя.

— М-м-м-м, уважаю. Еще.

— Больше нет.

— Тогда веди меня туда, где есть, — не растерялась коса.

Как ни странно, в столовую для Космы отвел нас Милан.

— На ярмарке нынче вештицина седмица, — сообщил он за завтраком, намазывая мой хлеб моим маслом. — Полгорода торгует амулетами. Мне там надо… поработать. А твоей паразитке откушать. Так что все совпало.

— Я не паразитка! — возмущенно донеслось с моей головы. — Я — главное украшение этого брака!

— Украшение, которое жрет, — уточнил Милан.

— Так не тебя же! Ну… пока.

* * *

Ярмарка была ух какая! Пестрые лотки, жареные потроха (Косма скорбела, что ей нельзя) и магия. Повсюду. И в милом обереге, и еле слышном наговоре, и грошовом вечном фонарике. Конечно, никаким вечным он не был, но торговцы делали вид, что этого не знают. Все умирало от одного моего приближения, и торговки осеняли себя защитными жестами. Но Косма была совершенно счастлива.

Я шла мимо рядов и тихонько то локтем, то бедром задевала прилавки. Тогда амулеты гасли, а серые ниточки, никем больше не видимые, тянулись ко мне и уходили в косу. Косма урчала так, что я в какой-то момент испугалась, что нас услышат.

— Левее! — командовала она с набитым ртом (про рот фигурально, конечно). — Вон тот лоток, синий, как цветочек. У него защитные ладанки, они жи-и-ирные. О-о, прелесть какая! Скажена, я тебя обожаю!

Ну, и что тут скажешь, а?

К пятому ряду Косму ощутимо повело.

— Скаже-е-ена, — протянула она, заплетаясь почти как захмелевший завсегдатай таверны. — Я тебя люблю. Нет, ты послушай, правда. И вон тот фонарик тоже люблю. И торговку люблю. Хотя нет, торговку я задушу, но по любви.

— Косма, ты пьяна, — хмыкнула я.

— Не-е-е, я сытая! Это… — икнула Косма, и с нее посыпались серые искорки. — Разные вещи!

— Тише, на нас уже смотрят.

— Пусть смотрят! Я прекрасна и сыта-а-а! — Коса попыталась встать дыбом во весь свой немалый рост, и я еле успела придавить ее шалью. — Дай еще ладаночку. Ма-а-а-асенькую. И все.

— Ты это говорила три лотка назад, — заметила я.

— Ну, началось!

Пришлось волоком оттаскивать осоловевшую косу от рядов, пока она не набралась до того, что запоет. Поющая золотая коса посреди вештициной седмицы — это, согласитесь, не то, с чем хочется объясняться перед Конвенцией.

Милан тем временем работал. Я не сразу поняла, что именно он делает, а когда поняла… едва не зааплодировала. Он не воровал, как можно было бы решить.

Какому-то пузатому купцу онпродавал так называемыйфамильный перстень обнищавшего барона. Фамильный, понимаете? Перстней у него, я помнила, было три, и все с чужими гербами.

Купец тянулся к перстню. Я… случайно прошла мимо, и перстень в пальцах Милана тихо рассыпался трухой. Купец отшатнулся, Милан побледнел, а я невинно разглядывала небо.

— Бракованный артефакт! — взвыл купец. — Жулик!

Мы уходили очень быстро. За спиной нарастал праведный гнев обманутого человека, а Милан тащил меня за руку через толпу и почему-то хохотал.

— Ты! — выдохнул он, когда мы нырнули в тихий проулок. — Ты нарочно!

— Доказательств нет, — сложила я руки на груди.

— Ты сорвала мне сделку, женщина!

— Ты продавал труху доверчивому человеку.

— Этот толстяк уж точно не из доверчивых! — Милан привалился к стене, все еще смеясь, и вытер глаза. — Ужас, восемнадцать лет в башне, а врать и пакостить умеешь, будто всю жизнь только этим и занималась.

— Способный учитель попался, — пожала я плечами. — Муж, плут и аферист.

— Дорогая, это лучшая рекомендация в моей жизни.

И вот тут мы оба замолчали. Просто стояли в проулке, восстанавливая дыхание. Я смотрела на растрепанного, смеющегося Милана без обычной маски и думала о всяких глупостях.

Кошмар.

Мы плюхнулись на пустые ящики в тени, чтобы переждать купеческий гнев. И как-то само собой, уж не знаю почему, начали говорить по-настоящему.

Я рассказала ему про башню. Про то, что у меня даже имени толком не было, потому что Морана звала меня в честь салата, так как это ей казалось забавным. Хорошо, хоть в раннем детстве опекунша все же случайно обронила настоящее имя. А то так бы и не знала, как меня зовут на самом деле.

— Скажена звучит хорошо, — кивнул Милан.

Он оказался первым человеком за всю мою жизнь, кто так сказал. Я не отметила, как много это для меня значит. Но, кажется, он и так понял.

Милан слушал и ни разу не перебил. А потом, глядя в одну точку, рассказал кое-что свое.

И тут было очень… интересно.

Родился-то он не в подворотне. Были дом, герб и отец, который однажды решил, что бастард — это пятно, которое лучше стереть. Мать умерла, не дождавшись, пока он вырастет и за ней вернется. В десять лет его подобрал человек, который научил единственному ремеслу, которое и кормило. Ремеслу… поворачивать правду.

— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Меня вышвырнули за то, что я ненастоящий сын. А теперь я зарабатываю тем, что я ненастоящий муж. Жизнь — большая шутница.

— Мы оба ненастоящие, — сказала я. — Я ведь толком и не знаю, кто я. Но вот, что самозванка-жена — уж известно точно.

— Прекрасная пара, — хмыкнул Милан, повернувшись, чтобы посмотреть на меня.

Это было так близко, что я разглядела золотые крапинки в зеленых глазах. Маска сошла совсем, и под ней было что-то, на что я смотрела и не могла насмотреться. Было ли это страшнее инквизиции? В разы!

Он медленно поднял руку и заправил мне за ухо выбившуюся золотую прядь. Время будто замерло, стало прозрачным янтарем, где ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мы потянулись друг к другу и…

— Рома-а-нтика! — взвыла Косма.

Мы отскочили, как ошпаренные.

— У меня нет поджелудочной, — язвительно сообщила она, вздыбившись между нашими лицами, — но ее сейчас, честно слово, стошнит! Вы вообще в курсе, что я отсюда все вижу?! Я живу у нее на голове, изверги! Целуйтесь хотя бы не подо мной!

— Косма! — возмутилась я.

— Я травмирована! Меня усыпляли смолой, а теперь еще и это!

Милан расхохотался, отвернулся и провел рукой по лицу. Момент мы упустили. Может, и к лучшему…

— Смотаюсь раздобыть нам что-то перекусить, — сказал он, почти грациозно встав. — Никуда не уходи.

Когда он скрылся за домом, Косма, все еще негодуя, дернулась и зацепилась кончиком за подкладку небрежно брошенного на соседний ящик камзола, который Милан стащил с себя и бросил. Под подкладкой что-то зашуршало.

— Скажена, — сказала коса вдруг совсем другим голосом. — Тут что-то зашито!

— Не лезь в чужое.

— Я уже залезла!

— У меня нет не только поджелудочной, но и много чего еще. Например, совести.

Косма вытянула из распоротой подкладки сложенные листки, перевязанные бечевкой.

Я развернула и просмотрела написанное.

Тот же почерк и та же клякса вместо подписи. Только теперь это была целая переписка.

«Доставить товар к полнолунию, не позже».

А еще деловые ответы Милана с торгом о моей цене, как о мешке зерна. Под самым низом был недописанный и исчерканный лист. Начатый и брошенный. Половина строчки, замаранная так, что не разобрать, кроме одного слова, которое он вычеркнул дважды.

«Передумал».

Я подняла глаза. Из-за угла, насвистывая песню о той же проклятой птичке, возвращался мой муж с двумя горячими пирожками. Еще и улыбался, сволочь.

Вся ярмарка, смех и эта почти-настоящая минута осыпались во мне серой трухой, как все чары, которые исчезали при моем появлении.