31. Безжалостная игра

Ян

— Ян, тебе бы поесть…

Голос Мирая мягко коснулся моего слуха, но я лишь рассеянно отмахнулся, не отрывая взгляда от трёх камзолов, разложенных на столе. Эти вещи были изъяты при обыске как вещественные доказательства, и теперь я скрупулёзно изучал их через лупу, понимая многое.

Даже человеку, далёкому от швейного мастерства, было очевидно: нитки, которыми пришиты пуговицы на камзоле Туаро, отличались от остальных. Разница в цвете ничего не значила, но сама структура… Не гладкая, без характерного перелива, затянутая с подозрительной плотностью — словно её пришили совсем недавно. В моей голове уже складывалась мозаика предположений, но интуиция — не доказательство. Нужны были факты, железные, неопровержимые.

— Коня! — резко бросил я одному из стражей, и тот мгновенно поспешил выполнять приказ.

Мирай, как всегда, без слов последовал за мной.

Схватив камзолы, устремился к швее, которая создала эти одеяния. В глубине души я понимал: скорее всего, поездка окажется напрасной. Те, кто затеял эту грязную игру, наверняка позаботились о том, чтобы мастерица держала язык за зубами.

Внутри меня бушевала буря. Интуиция вопила: сын министра астрономии невиновен! Его подставили и не кто‑нибудь, а тот, кого он считал другом. Теперь, разобравшись в деталях камзолов, я видел истину так же ясно, как солнце в безоблачный полдень.

Моё внимание сразу привлекла ткань на месте отсутствующей пуговицы. Её будто нарочно вырывали с корнем, стремясь увести бюро расследований по ложному следу. Но Оливия… Она не могла оторвать пуговицу. Девушка не сопротивлялась так как потеряла сознание, став безвольной жертвой того, кто над ней надругался.

Пуговица, как я полагал, должна была отлететь сама — просто нитки ослабли, и она упала. Её не дёргали. А значит, на ткани не должно быть следов надрыва. Это лишь догадки, но я верил в них всем сердцем. Они складывались в картину, которую я не мог игнорировать.

Дорога до швейной мастерской пролетела в мгновение ока. Мой конь мчался во весь опор, а горожане с любопытством оборачивались, наблюдая за моей лихорадочной спешкой.

«Швея не скажет ничего путного!» — эта мысль билась в голове, но я всё равно должен был проверить. Должен был увидеть её глаза, услышать голос, уловить малейшую дрожь в руках.

— Да, глава, — женщина склонилась передо мной, явно нервничая. Её руки слегка подрагивали, когда она сжимала края своего передника. — Эти нити… они тоже из моей лавки.

— Понятно, — холодно кивнул я, стараясь не выдать ни единой эмоции.

Моё бесстрастное лицо, казалось, лишь усиливало её тревогу. Она то нервно улыбалась, то часто моргала, а потом вдруг бросилась убирать ткань, которая и так была аккуратно сложена в рулон. Движения её были суетливыми, словно она пыталась спрятаться за этой бессмысленной уборкой.

— Могу я взглянуть на эти нитки? — спросил я, интуитивно чувствуя, что она не сможет их предоставить.

— Да… — вновь нервно улыбнулась женщина, и прерывистое дыхание тут же выдало её с головой. — Сейчас принесу.

Она скользнула в подсобку, оставив нас с Мираем в просторном помещении. Высокие сводчатые потолки из тёмного камня придавали мастерской храмовую атмосферу. Массивные дубовые балки, потемневшие от времени, пересекали пространство. В центре стоял длинный дубовый стол, а вдоль стен выстроились шкафы с выдвижными ящиками — молчаливые хранители секретов ремесла. Воздух был наполнен ароматами льняного масла, воска и свежей древесины, но за этим уютным запахом чувствовалась напряжённая, почти осязаемая тревога.

— Вот, глава, прошу, — голос швеи отвлёк меня от созерцания.

Она подошла к столу и поставила на него небольшой деревянный ящик, откинув крышку с тихим скрипом. Внутри лежали нитки — множество мотков, поражающих разнообразием оттенков.

— Сейчас, — нахмурилась женщина, суетливо перебирая их, — погодите… Вот они! — с тревожно‑довольной улыбкой она выудила нитки, совпадающие по цвету, и протянула мне.

Я задержал на них взгляд всего на секунду, затем взял в руки и вытянул нить на несколько сантиметров.

— Мне говорили, — на моих губах расцвела холодная улыбка, от которой швея буквально оцепенела, — что люди лестно отзываются о ваших умениях.

— Б‑благодарю, глава, — женщина склонила голову, тщетно пытаясь скрыть бурю эмоций.

— Но, как вижу, их слова — ложь, — произнёс я резко, швырнув моток в ящик. Мой взгляд не отпускал швею, которая вжала голову в плечи. — Человек, который шьёт для знатных господ, должен как минимум различать структуру нитей. У вас, вижу, с этим проблема — раз вы пытаетесь уверить меня, что пуговицы были пришиты нитками именно с этой бобины.

Швея упрямо поджала губы и стиснула пальцы в кулаки. Я видел, что она напугана, но чувствовал: страх, сковавший её, был вызван не мной. Он пришёл раньше — вместе с теми, кто успел навестить её до моего появления.

— Я… — женщина отчаянно закивала, поднимая на меня взгляд, — я забыла, глава. Вы абсолютно правы! Те нити закончились! Я всю ночь выполняла заказ, не спала, поэтому и ошиблась. Не судите строго.

Я наблюдал, как она с трудом выдавливает из себя лживую улыбку.

«Туаро обладают такой властью, что их боятся сильнее, чем бюро расследований!»

— Она лжёт! — Мирай спустился с крыльца швейной мастерской и направился следом за мной.

— Знаю, — коротко кивнул ему.

— Тогда почему решил её отпустить?

— Потому что её ответ подтвердил мои подозрения. Приставь к ней слежку. Только кого‑то из наших. И пусть держат язык за зубами.

— Знаешь, — в глазах друга читались тревога и опасение, — мне кажется, что в бюро есть кто‑то, кто работает против нас. Чего улыбаешься? — нахмурился он.

— Мысли мои читаешь, — усмехнулся я, хлопнув Мирая по спине. — Идём. Обсудим это в другом месте. Есть у меня одна идея…

Поместье семьи Туаро:

— Господин! — мужчина в чёрной одежде замер в почтительном поклоне перед министром правосудия.

Равьер Туаро неторопливо оторвал взгляд от бумаг, его глаза, холодные и непроницаемые, скользнули по посланнику:

— Ты всё сделал?

— Всё, как вы и велели! — мужчина склонил голову ещё ниже, словно пытаясь стать меньше под тяжестью взгляда Туаро. — Швея предупреждена: если посмеет открыть рот, отправится кормить рыб вместе со всей своей семьёй.

На лице Равьера Туаро расцвела улыбка — бездушная, словно вырезанная из камня. В ней не было ни капли тепла, лишь холодное удовлетворение.

— Хорошо. А теперь займись служанкой из поместья министра астрономии. Сделай так, чтобы она замолчала навечно.

Посланник выдержал паузу, будто взвешивая каждое слово, затем спокойно, без тени сочувствия, спросил:

— А её сестра, что работает у вас?

Старший Туаро хмыкнул, и в этом коротком звуке прозвучала безжалостная решимость.

— И её туда же. Нам лишние свидетели ни к чему. Надеюсь, мне не нужно говорить, что их никто не должен найти?

— Сделаю всё как положено, господин!

В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. За окном сгущались сумерки, отбрасывая длинные тени на полированный стол, заваленный документами. Каждый лист, каждая подпись — всё это было частью огромной машины власти, которую Туаро приводил в движение с ледяным хладнокровием.

Мужчина в чёрном молча кивнул, развернулся и направился к двери. Его шаги глухо отдавались в просторном помещении, словно отсчитывая последние мгновения чьей‑то жизни.