59. Язык боли

Ян

В допросной камере воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старой крови, сырости и животного ужаса. Факелы на стенах чадили, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, словно призраки тех, кто сгинул здесь за долгие годы существования бюро.

Передо мной, прикованный к грубому деревянному стулу, сидел один из наёмников. Маску с него сорвали, обнажив лицо с острыми чертами и шрамом, пересекающим левую бровь. Он молчал. Смотрел на меня исподлобья, с ненавистью и мрачной решимостью человека, который знает, что обречён, но не собирается доставлять врагу удовольствие.

Остальных троих развели по разным камерам. С ними работали Мирай и мои доверенные люди.

— Ты тратишь время, глава, — прохрипел наёмник, сплёвывая кровь на пол. — Я ничего тебе не скажу. Можешь убить меня, но мой язык останется за зубами.

Я медленно снял куртку (уже успел переодеться), аккуратно повесил её на спинку стула и закатал рукава рубашки. Мои движения были спокойными, даже будничными, что, как я знал, пугало куда больше, чем крики и угрозы.

— Убивать тебя? — я подошёл к столу с инструментами, расставленными с пугающей педантичностью. — Нет, это было бы слишком просто. Смерть — это милость, а ты её не заслужил. Ты пришёл в мой дом, чтобы убить беспомощного человека.

Я взял в руки тонкий, длинный стилет. Металл холодно блеснул в свете огня.

— Туаро платит хорошо, я знаю, — продолжил я, поворачиваясь к пленнику. — И он умеет внушать страх. Вы боитесь его больше, чем закон. Но ты совершаешь ошибку, полагая, что я мягче его.

— Ты «чистоплюй», — ухмыльнулся убийца. — Сын министра, герой войны... Ты не умеешь марать руки по-настоящему.

Я лишь холодно улыбнулся в ответ.

— На войне я научился одному важному правилу: если враг не сдаётся, его ломают. Не сразу. По кусочкам.

Я подошёл к нему вплотную. В его глазах мелькнуло сомнение, когда он увидел, что в моём взгляде нет ни капли сострадания. Только ледяной расчёт палача, готового снести голову с плеч.

— Начнём, — тихо произнёс я.

Первый крик разорвал тишину подземелья спустя минуту. Он был коротким, полным неверия и шока. Я знал болевые точки. Знал, куда надавить, чтобы боль пронзила всё тело, словно молния, не оставляя при этом смертельных ран. Не хотел калечить его без нужды, но мне нужна была правда. И я собирался её получить.

— Кто отдал приказ? — спросил я, когда он немного отдышался, жадно хватая ртом воздух.

— Пошёл ты... — прошипел наёмник, хотя голос его уже дрожал.

— Неверный ответ.

Я продолжил. Работал методично, отключая эмоции, превращаясь в бездушный механизм правосудия. Было противно. Каждая секунда этого действа вызывала во мне омерзение, но я вспоминал лицо матери Ролана, отравленной медленным ядом. Вспоминал Лиарта, которого хотели зарезать как свинью. Вспоминал Юлиану, которой угрожал этот спрут, опутавший своими щупальцами город.

Жалость здесь была неуместна.

Прошло полчаса. Или час. Время в пыточной течёт иначе. Наёмник больше не ухмылялся. Он был весь в крови. Измучен и сломлен. Его воля, казавшаяся стальной, расплавилась под жаром невыносимой боли.

— Хватит... — простонал он, голова убийцы безвольно свесилась на грудь. — Хватит, я скажу... я всё скажу...

Я остановился, вытирая руки тряпкой.

— Слушаю.

— Это... Равьер Туаро, — выдохнул наёмник, и слова давались ему с трудом, словно он выплёвывал осколки стекла. — Министр правосудия.

— Лично? — уточнил я, наклоняясь к нему.

— Да... Лично. Он призвал меня к себе в поместье. Заплатил, как и всегда, золотом. Сказал, что парень в темнице... сын министра астрономии... он стал проблемой. Слишком много болтает.

— Каков был приказ? Дословно.

Убийца поднял на меня мутный взгляд. Его дыхание было тяжёлым, на лбу капли пота смешивались с кровью.

— «Устранить. Сделать так, чтобы это выглядело как нападение других заключённых. Но если не выйдет — просто убить. Главное, чтобы он замолчал навсегда».

— А про меня? — спросил я. — Были указания насчёт меня?

— Он сказал... — наёмник судорожно сглотнул. — Сказал, что смерть Лиарта в твоей тюрьме уничтожит тебя. Что ты пойдёшь на дно следом за ним. Это был план... убить двух зайцев одним ударом.

Я выпрямился, чувствуя, как напряжение последних дней начинает отступать, сменяясь мрачным удовлетворением. Признание получено. У нас есть исполнитель, который подтвердит слова Ролана. У нас есть письмо. Петля затягивалась.

Дверь скрипнула, и в камеру заглянул Мирай. Вид у него был уставший, но довольный.

— Двое других раскололись, глава. Они поют ту же песню. Туаро старший.

— Отлично, — кивнул я. — Запиши показания. Каждое слово. Пусть подпишут.

Я посмотрел на наёмника, который теперь был лишь жалкой тенью самого себя.

— Лекаря ему, — бросил я стражам у дверей. — Подлечите его. Он должен дожить до суда. Его показания станут гвоздями в крышку гроба семьи Туаро.