61. Искусное притворство

Комната Ракель

Тяжёлая дубовая дверь отворилась с протяжным скрипом, впуская в комнату главу дома Уокер. Бабушка, опираясь на трость с набалдашником, переступила порог. Она помнила, какой хаос творился здесь совсем недавно: разбросанные вещи, разбитый фарфор, размазанная по стене еда и внучка, бьющаяся в истерике. Но представшая перед ней картина заставила пожилую женщину удивлённо приподнять седую бровь.

Служанка не приукрасила. В комнате царил идеальный порядок. Осколки зеркала исчезли, перья из распоротых подушек были выметены, а платья, которые ещё вчера валялись жалкими тряпками на полу, теперь были аккуратно сложены на кушетке.

Посреди этой неестественной, звенящей чистоты стояла Ракель. Она была одета в простое домашнее платье без лишних украшений, волосы гладко зачёсаны назад. Увидев бабушку, девушка не бросилась к ней с обвинениями и слезами, как делала это обычно. Напротив, она плавно, с грацией, которой позавидовала бы сама королева, опустилась в глубоком реверансе и застыла, склонив голову.

Девушка молчала. Не проронила ни звука, ни вздоха, демонстрируя полную покорность и ожидая дозволения заговорить.

Глава дома медленно прошла вглубь комнаты, постукивая тростью по паркету. Этот звук был единственным, что нарушало тишину. Она обошла внучку кругом, внимательно вглядываясь в её лицо, пытаясь найти хоть намёк на привычную дерзость или притворство. Но Ракель смотрела в пол, и её плечи были опущены, словно под тяжестью невыносимой вины.

— Подними голову, — наконец произнесла бабушка, усаживаясь в кресло.

Ракель послушно выпрямилась, но взгляд её оставался кротким и печальным.

— Я вижу, ты приложила усилия, чтобы привести свои мысли и комнату в порядок, — сухо заметила глава. — Это похвально. Но порядок в вещах ничего не значит, если в душе царит хаос.

Ракель молчала, лишь судорожно сжала пальцы в замке перед собой, показывая, как тяжело ей даётся этот разговор.

— Знаешь, почему я держу тебя под замком? — спросила бабушка.

— Потому что я опозорила наш род, — тихо, едва слышно ответила Ракель.

— Именно, — голос старушки стал жёстче, в нём зазвенели стальные нотки. — Ты вела себя не как аристократка, в чьих жилах течёт благородная кровь, а как базарная торговка, у которой увели кошель с монетами. Воспитанная леди никогда не позволяет эмоциям брать верх над разумом. Она — скала, о которую разбиваются волны, а не истеричка, визжащая на потеху публике, — бабушка подалась вперёд, сверля внучку взглядом. — То, что ты устроила при лордах Нортонах... Это было не просто некрасиво, Ракель. Это было унизительно. Ты выставила себя посмешищем, выкрикнув согласие на предложение, которое предназначалось не тебе. Ты показала всему свету свою алчность и глупость. Ты хоть понимаешь, какой тенью это легло на репутацию нашей семьи?

— Понимаю, бабушка, — прошептала девушка, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Я была ослеплена... Не ведала, что творила.

— Ослеплена, — хмыкнула глава. — Ревностью и завистью ты была ослеплена. И это привело к тому, что ты подняла руку на собственную сестру. Набросилась на Юлиану с кулаками, словно дикий зверь. В моем доме!

При упоминании имени сестры лицо Ракель на мгновение окаменело, но она тут же справилась с собой, опустив ресницы, чтобы скрыть вспыхнувшую в глазах ненависть.

— Это непростительно, — продолжала отчитывать её бабушка. — Юлиана — твоя кровь. Она не сделала ничего дурного, лишь приняла предложение достойного человека. А ты попыталась изувечить её.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Ракель чувствовала, как внутри неё всё кипит. Каждое слово старой карги, как она мысленно называла бабушку, хлестало по самолюбию больнее кнута. Ей хотелось заорать, опрокинуть кресло, вцепиться этой старухе в горло и заставить её замолчать. Но она знала: один неверный жест, одно грубое слово — и дверь этой комнаты захлопнется навсегда. А ей нужно было выйти. Ей жизненно необходимо было выбраться отсюда, чтобы исполнить то, о чём она договорилась с Мэрвином.

Ради этого Ракель была готова стерпеть любое унижение.

— Я хочу искупить свою вину, — произнесла она дрожащим голосом, полным раскаяния. — Поняла, как ужасно поступала. Хочу всё исправить.

Бабушка внимательно смотрела на неё, и суровое выражение лица немного смягчилось. Она видела перед собой сломленного ребёнка, осознавшего свои ошибки.

— Исправить прошлое невозможно, Ракель. Но можно изменить будущее. Если твои слова — не пустой звук, ты докажешь это делом.

— Я сделаю всё, что скажешь, бабушка.

— Ты извинишься перед Юлианой, — твёрдо заявила глава дома. — При всех. Искренне и с полным осознанием своей вины. Попросишь у неё прощения за нападение и за свои слова.

Внутренности Ракель скрутило узлом. Извиняться перед этой дрянью? Перед воровкой, которая украла её счастье? Да лучше умереть! Но внешне она осталась невозмутимой. Лишь костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Я готова, — покорно кивнула она. — Хочу попросить у сестры прощения. Я была неправа.

Бабушка удовлетворённо кивнула и, опираясь на трость, поднялась с кресла.

— Хорошо. Я рада, что ты нашла в себе силы признать ошибки. Это первый признак взросления. Приведи себя в порядок, умойся. Вечером, за ужином, ты принесешь извинения. И если я увижу, что ты говоришь от чистого сердца, стража будет убрана от твоих дверей.

— Спасибо, бабушка, — Ракель снова присела в реверансе, не смея поднять глаз.

Старая женщина направилась к выходу, уверенная, что её воспитательная беседа возымела действие. Она не видела, как в тот момент, когда дверь за ней закрылась, маска смирения сползла с лица Ракель, уступая место звериному оскалу.

— Извинюсь, — прошипела девушка, глядя на закрытую дверь. — Я буду ползать в ногах, если понадобится. Сделаю всё, чтобы вы поверили, — она подошла к окну, глядя на сад, где кипела подготовка к празднику. — А потом, когда вы отвернётесь... — её губы растянулись в жуткой улыбке, — я уничтожу тебя, Юлиана. Ты заплатишь за каждую мою слезинку. Я подберусь к тебе так близко, что ты даже не успеешь вскрикнуть, когда мой удар настигнет тебя.

Путь к свободе был открыт. Оставалось лишь сыграть последнюю сцену в этом спектакле покорности.