Глава 14

Глава 14

Одним зимним вечером ко мне заглянули Глав с Богданом. Я велел подать горячего взвара, и мы сели у печи, благо в моих покоях с тех пор, как я провёл отопление, было тепло и без огня.

Разумеется, они пришли ко мне непросто так. Правда, начался разговор с совсем уж отвлеченной темы. Богдан стал рассказывать про дружину, и видно было, что ему это самому в радость. Из шестидесяти воинов, что мы взяли с собой из Курмыша, остались только трое холостыми.

— Это почему же так? — отхлебнув взвара, спросил я. — Не глянулись бабам?

Богдан хмыкнул и покачал головой.

— Наоборот, Дмитрий. Желающих пойти, хоть отбавляй. Вот они и мечутся, дурни. Не знают, кого выбрать. Одному и вовсе дочь купца сватают, что глиняной посудой торгует. Две лавки на торгу держит. Приданое сулят такое, что иной боярич позавидует.

Я усмехнулся про себя.

Если так разобраться мои оболтусы… хотя чего я наговариваю, никакие они не оболтусы, а даже очень яркие представители воинского сословия… стали завидными женихами.

И во многом это их заслуга. Хотя я тоже к этому руку приложил, гонял их и в хвост, и в гриву. Тренировки не прекращались даже зимой: гранаты, арбалеты, бои один против троих, стенка на стенку. И всё это на глазах у москвичей, которые сбегались поглазеть, будто на ярмарочное представление. Слава шла впереди них. А ещё я платил им прилично, и это сразу читалось по тому, как они одевались. Добрый кафтан, крепкие сапоги, сабля не из дешёвых. Девки на такого глядят и сразу прикидывают, в каком тереме жить будут.

— А Ива как? — спросил я.

Богдан чуть помолчал, подбирая слова.

— Неплохо. Доброслав ей доспех справил добрый, по росту. Многие в Москве на неё косятся и завидуют.

— Наверное, ты хотел сказать из молодёжи?

Богдан усмехнулся и кивнул головой.

— Конечно. Доспех, копьё, конь… и вместе с дружиной по улицам скачет на зависть многим, не только парни ей завидуют, но и девки.

Думаю, и так понятно какое отношение было к девушкам на Руси. Вот только кому на меня жаловаться, что я такое допускаю? Марии Борисовне? Три раза «ха». Прям очень хочу на это посмотреть, кто ей об этом скажет.

К слову, об Иве. Ей по осени стукнуло четырнадцать. И, чего греха таить, выросла она красавицей. Густые тёмные волосы, большие карие глаза и, несмотря на то что целыми днями возилась с дружиной, в ширь не пошла, осталась тонкой, как ивовый прут. По имени, видать, и стать. На неё уже заглядывались и молодые парни, и те, кто постарше да побогаче. А учитывая, что за спиной у неё стоял я, то понятно, какие мысли шевелились в боярских головах.

С саблей у неё было средне, чего уж там. С копьём — крепкий середнячок, не больше. А вот метнуть нож, чему учил её Глав, или выстрелить из арбалета, а тем паче из лука, тут ей равных не было.

Я через османского посла, Сулейман-бека, добыл ей композитный лук, и она из него уже клала стрелу в мишень со ста восьмидесяти шагов. А подрастёт, окрепнут плечи, будет бить и дальше, я в этом не сомневался.

Не всё, конечно, с Ивой было гладко. Баба да с оружием для этого времени дело неслыханное… дикое, почти богопротивное. На неё шептались, крестились вслед, а кое-кто и громче высказывался. Меня это, по правде, не трогало. Я навидался такого, что местные предрассудки мне были, как снег прошлогодний.

Но однажды дошло до прямого. Пришёл ко мне седой священник… откуда взялся я даже не сразу понял. Без поклона, без «здравствуй, боярин», сразу с порога начал меня учить. Как мне с женщинами в дому надлежит себя вести, как девку держать в строгости, что лук да нож это бесовское, а место бабы у печи да за вышивкой. Я сначала слушал молча, думал, выговорится да уйдёт. Но он всё не унимался, и голос повышал, будто перед ним отрок какой провинившийся.

Терпение у меня, чего скрывать, никогда длинным не было. Я встал и отправил его в долгое и весьма эротичное путешествие… в подробностях расписав, что с ним будет, если ещё раз мне на глаза явится. Он аж побелел и выскочил за дверь, придерживая рясу.

А наутро я поехал к митрополиту Кириллу. Сказал ему, чтобы следил за своими подчинёнными. И добавил, если не уследит, то я, пожалуй, начну и его, и всю церковь учить, как им жить и кого куда совать с поучениями. Кирилл всё понял с полуслова. Сказал что-то про то, что заблудшие овцы порой бредут не туда, но с тех пор седых наставников ко мне больше не присылали.

С Кириллом мы друзьями не стали, но и врагами не были. Скорее мы придерживались нейтралитета по отношению друг к другу. Возникали спорные вопросы, старались договариваться, идти на компромиссы… однако на вопрос, который я с ним обсуждал ещё при захвате Великого Новгорода — про церковную землю, мы решения не нашли.

И не знаю, понимал ли он, но я точно понял, что рано или поздно мы столкнёмся с ним в открытом противостоянии. Честно, у меня было желание сместить его, объявив государственным преступником, когда он уж явно принимал сторону венецианцев. Вот только Главу удалось перехватить переписку, из которой стало ясно, что Кирилл поддерживал Венецию не за золото, а из-за внутренних убеждений.

— Глав, а у тебя какие новости? — спросил я.

Он словно этой минуты и дожидался.

— Говорил я тут с одним ганзейцем, — начал он. — Из тех, что соль к нам привозят, а у нас воск берут. — Я кивнул, хотя чем он торговал мне было знать неинтересно.

— Ближе к делу Глав, а то мы так до ночи не разойдёмся.

— Хорошо, — ответил он. — В общем, поведал мне купец про одного рыцаря. Фон Вальдбранд звать.

— Вальдбранд, — повторил я. Имя ни о чём мне не говорило. — И чего в нём такого, что ты его до меня доносишь?

— А то, боярин, что года два назад про него вообще никто не слыхивал.

По его словам, выходило следующее. Объявился этот Вальдбранд в германских землях невесть откуда. Вроде как из королевства Шведского, но купец точно утверждать не брался. В общем, этот фон оказался человек не промах. Сперва он отличился в какой-то дорожной сваре и разбил шайку, что грабила купеческие обозы под Регенсбургом. Дело по тамошним меркам обычное, таких удальцов пруд пруди. Но потом была стычка покрупнее. Какой-то мелкий барон не поделил с соседом мельницу да брод, дошло до клинков, и Вальдбранд встал на сторону того, кто посильнее, да так ловко всё провернул, что чужую дружину раскидал малой кровью. А следом ещё одна драка, уже с настоящим войском, где он, говорят, не столько мечом махал, сколько головой думал. Зашёл с тыла, поджёг обоз, посеял панику. Враг побежал, не считая, кто кого бьёт.

И вот после этих-то стычек его и заметил Альбрехт IV. Взял в свиту, приблизил.

— И теперь, — сказал Глав, — он у герцога чуть ли нее правая рука. И Альбрехт его слушает и войско готовит. Хочет княжества германские под себя собрать, в один кулак.

Я кивнул. Дело, в общем-то, опять привычное. Вот только, если мне память не изменяла, объединение германских земель должно быть гораздо позже, ну я и сделал вывод, что, скорее всего, ничего у них не выйдет.

— Ну, собирает и собирает, — пожал я плечами. — Мне-то что с того?

— Так-то оно так, — Глав покачал головой. — Только купец сказал странное. Будто Вальдбранд этот не просто королевство хочет. А, как он выразился, истинно-чистое германское королевство.

Я нахмурился.

— Это как? Что значит… истинно-чистое?

Глав развёл руками.

— Я, Дмитрий, толком и не понял. Купец и тот плечами жал. Но кое-что повторил, что слыхал от людей Вальдбранда.

И начал перечислять.

Я слушал, и чем дальше он говорил, тем сильнее я хмурился. Глав, понятно, пересказывал коряво, со своими словечками, перевирая чужую речь. Но за этой корявостью проступало такое, от чего у меня заныли зубы.

Что есть, мол, народ избранный, особый, чище и выше прочих. Что кровь у этого народа благородная, древняя, и мешать её с чужой грех. Что слабых да увечных земля носить не должна. Что чужаки, инородцы, тянут державу вниз, и держава будет крепка лишь тогда, когда очистится. Что один народ, одна вера, один король и в этом сила.

Я сидел и не верил собственным ушам.

Это была не средневековая дурь про голубую кровь и право знатных. Знатные тут все мнили себя выше холопов, это в порядке вещей. Нееет… Глав, сам того не понимая, пересказывал мне то, что я слышал в прошлой жизни. На уроках истории, в фильмах, в книгах про самую страшную войну.

Арийская раса… чистота крови… сверхчеловек. Та самая мерзость, что в моём времени уложила в землю десятки миллионов и сожгла полмира.

— Что за бред, — вырвалось у меня. — Глав, ты ничего не напутал?

— Не напутал, боярин. Дважды переспрашивал.

Я молчал и думал.

— «Откуда, мать твою, в германских землях пятнадцатого века взялись эти постулаты?» — здесь до них пилить ещё лет четыреста с лишним. Здесь люди про инфекцию не знают, руки перед едой не моют, а тут на тебе… чистота расы. Сама собой эта идея не могла родиться. Её кто-то должен был принести.

Теперь понятно почему Глав начал рассказ с этого Вальдбранда.

— «А что, если я такой не один? Что если этот Вальдбранд и швед Нильс Васса одно лицо?»

Слишком много совпадений… Шелонь, Великий Новгород, Борецкие. Пленный сын Ахмата Хасан тоже упоминал о шведе, что был до определённого времени советником Великого хана.

И, кажется, Нильс тащил в это время самое гнилое, что могло прийти в человеческую башку. Идиот ли он, фанатик ли… мне, по большому счёту, без разницы.

Видимо я глубоко ушёл в себя, потому как Богдан потряс меня за плечо.

— Дмитрий, всё в порядке?

— Да, — ответил я. И сделав паузу, добавил. — Не знаю. Неправильно всё это… и непонятно куда смотрит католическая церковь.

Глав пожал плечами.

— Чего нам с того немца, боярин? Пущай они там сами друг друга режут. У нас что, своих дел мало?

Сидеть сложа руки, зная, что зараза только-только пустила первый корешок, я не мог.

Я отчётливо понял, что у меня есть в этом времени самый настоящий ВРАГ!

— Узнай об этом Вальдбранде всё, что сможешь. Кто такой, откуда взялся, с кем спит, где живёт, — серьёзным тоном сказал я. — В средствах даю абсолютную свободу, хоть сам езжай… — ляпнул я и тут же исправился. — Нет, лучше кого-нибудь пошли туда, и не одного, а нескольких.

— Дмитрий, ты уверен?

— Да, Глав, полностью, — ответил я. — И ещё, если всплывёт, что при нём есть свои писари, что мысли его на бумаге отражают… в общем, это мне знать важнее всего. Понял?

— Понял, боярин.

Я взял чашу, хотя взвар совсем остыл.

Но это были не все новости о том, что творилось в Европе.

Мои Рыси сделали своё дело, и вышло то, чего я хотел. Теперь османы и венецианцы били картечью в чужие тела моими руками.

Серьёзное сражение произошло на море. Где-то у греческих берегов сошлись два флота. Венецианцы поставили несколько рысей на свои галеры, и тут сказалась разница. Они дольше били на дистанции, дольше держали османов на расстоянии, не подпуская к абордажу. В общем, Венеция взяла верх. Вот только вроде как османы хоть и понесли серьёзные потери, увели часть флота.

Сулейман-бек прибыл к нам через месяц после того сражения, и попросил продать ему как можно больше орудий. Учитывая, сколько он предложил денег, и согласовав этот вопрос с Марией Борисовной, продал их.

К слову, совсем скоро прибыли и венецианцы. Потому как на суше не повезло уже им.

Шкодра пала ещё в 1468 году. Потом дошли вести про другие крепости. Османы не стояли долго в осаде: рыли подкопы, били из пушек по стенам. Гарнизоны таяли. Венеция слала помощь морем, но не поспевала за продвижением османов.

Один за другим прибрежные города опускали флаги. Где сдавались на условиях, где брали штурмом. Но суть оставалась одна, войну Венеция проигрывала.

Глав с Богданом ушли уже за полночь. Потом было утро, обед, и пара часов, которые я честно отдал детям и немного поиграл с ними.

А потом ушёл в свой кабинет, где меня ждали книги, счёты и стопка грамот, до которых руки не доходили вторую неделю.

Я сел, придвинул свечу и начал считать.

Война с Казанью была делом решённым. Это я понимал ещё когда переезжал из Курмыша в Москву.

Тем более, что Казань осталась одна. Вопрос с Ордой и Крымом взял на себя Сулейман-бек.

Османы держали Большую Орду, Менгли-Гирея за горло, и пока я продавал им «рыси», эти две силы смотрели в любую сторону, кроме нашей. Оставалась Астрахань. Я понимал, что те могут двинуть войска. Но у Касим-хана своих забот хватало по уши, и я сильно сомневался, что он полезет в драку ради казанцев.

Поэтому очень надеялся, что бить будем одного.

Я обмакнул перо и начал набрасывать грамоту про сбор войска под Нижним Новгородом к середине мая. Потом отдам на ознакомление и подпись Марии Борисовне, а оттуда грамота отправится к Ощере в Дьячий приказ. Там её размножат и отправят во все воеводства Московского княжества.

Пушки… тут я мог себя похвалить, чего уж греха таить. Если смотреть правде в глаза, то мои пушки лились из дерьма… болотное железо, которое пока никто хорошо выделывать не умеет.

Да-а, процесс сложный, но продавались-то орудия за серебро и золото! Казна, когда я стал главой Боярской думы, насчитывала семь тысяч серебром и то только благодаря тому, что мы буквально обнесли Великий Новгород.

Но потом началась стройка, не только моя, но и в Москве… и пять тысяч ушло, словно корова языком слизнула.

Однако сейчас там было семнадцать тысяч серебром. Золото там тоже имелось, но я переводил его при подсчёте в серебро, потому что так было легче.

И себя я тоже не обделял, но и чужого в карман не клал.

В итоге в погребах лежали два моих сундука набитых серебром в сумме четыре тысячи. Чтобы злые языки не шептались по углам, будто я приворовываю, я вёл… вернее за меня вели серьёзную отчётность касательно доходов и расходов. И Мария Борисовна знала сколько я забираю с пятой доли себе в карман.

Производство пороха тоже приносило хороший доход.

К слову, пятьсот с лишним бочонков продали за год. И это при том, что про наши грядущие нужды я не забывал. Кстати, тут вышла история, которую я до сих пор вспоминал с усмешкой.

Наш порох оказался лучше европейского. И, мать его, помог нам в этом чистый случай. Майко с Меньшиковым как-то по зиме нажрались в Курмыше до поросячьего визга и в этом состоянии умудрились пролить вино прямо в готовый пороховой порошок. Любой нормальный человек выкинул бы испорченную партию и получил плетей. Но кто-то из мужиков, то ли с перепугу, то ли с похмельной дури, решил мокрую массу не выбрасывать, а протереть через сито и просушить.

И тут случилось чудо.

У них получилось самое настоящее зернение пороха, до которого в Европе додумывались муторно и долго. Когда порошок сбивается в тестообразную кашу с малой долей вина, а потом протирается через сито, получаются мелкие крупинки. И эти крупинки били втрое мощнее. Два фунта зернёного пороха давали больше огня, чем три фунта обычной пыли. Я, когда мне это доложили, сперва не поверил, заставил проверить дважды.

В итоге им были вручены два увесистых серебряных мешочка. Речь даже зашла о дворянстве, но как раз в этот момент стало известно от ганзейских купцов, что там разгадали тайну искусственной калийной селитры из квасцов и, кажется, разгадали почти везде. Порох у латинян чуток подешевел. Воюющие стороны стали брать не готовую дорогую селитру, а квасцы да натриевую соль, и варить сами.

Меня это, признаться, кольнуло. Я-то надеялся подольше держать своё преимущество. Но потом плюнул. Войн на западе было столько, что спрос на порох не падал никогда, и платили за него по-прежнему хорошо. Один флот в море пожжёт половину запаса за день, и завтра снова едут с серебром, кланяются.

А от своих селитряниц я отказываться не собирался. Пусть в Европе хитрят с квасцами, у меня в Курмыше процесс был отлажен тоже неплохо. Отапливаемые амбары, бактерии, что работают и зимой благодаря печам-боровам, поташ для перегонки кальциевой селитры в калийную. Всё крутилось как часы, давало стабильный выход, и ломать налаженное ради чужой моды я не стал бы ни за что. Отец мой говаривал: если работает, не лезь, только хуже сделаешь.