Глава 17

Глава 17

Мы спустились в горницу, и я зажёг свечу, сел за стол.

Нува, увидев мой жест головой, которым я показал ей на лавку перед собой, села. Тогда я положил куклу на стол и какое-то время просто смотрел на неё.

— Что всё это значит, Нува?

Она подняла на меня глаза.

— Всё, что я делаю, господин, я делаю для благополучия Ани.

— При чём тут Аня? — я постучал пальцем по кукле. — У этой куклы глаза зелёные. Такие глаза в этом доме только у одного человека. У моей жены.

Нува нахмурилась.

— Ты не поймешь.

— А ты попробуй объяснить, — сказал я. — Время у нас есть, всё равно я уже не усну.

Она тяжело вздохнула. В общем, следующие пару минут я слушал… полный бред.

И вот что я понял. У народа Нувы, а я напоминаю, что родом она из Африки, мир держится на каком-то договоре. Есть Фаро — дух воды, который дал людям кровь и речь. Есть духи предков, которые ходят рядом с живыми и смотрят, чтобы договор не рушился. Человек рождается, берёт жену, растит детей, умирает и на каждом шагу платит духам свою долю. Зерном, песней, кровью петуха. А духи за это держат мир.

— У тебя сильный дух, господин, — сказала она. — Я говорила тебе это ещё в крепости Барая. Такой дух Фаро даёт одному из многих тысяч. И с таким человеком договор особый. Когда он берёт жену по обряду, с первой кровью, духи принимают этот союз. И первым дитём в таком союзе должен родиться сын. В него переходит часть отцовской силы. Так сила остаётся в мире и не копится в одном человеке.

Я слушал и изо всех сил пытался не закатывать глаза.

— А родилась дочь, — продолжила Нува. — Значит, закон нарушен. Значит, что-то встало между духами и твоей женой. Чья-то воля, чей-то глаз, я не знаю. Но равновесие сломано, господин. А духи не прощают сломанного равновесия. Они придут вернуть своё.

— Постой, — я подался вперёд. Внутри уже закипало. — Ты хочешь сказать, что Алёна угрожает Ане? Ты что, серьёзно?

— Нет! — она впервые повысила голос. — Нет, господин. Хозяйка любит Аню больше жизни. Угрожают духи.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — как можно спокойнее сказал я. — Допустим. Но как ты тогда объяснишь, что у меня уже есть дочь Анфиса. И она, представь себе, тоже девочка.

— Анфиса рождена не по обряду, — ответила Нува. — Без брака, без первой крови. Мать её не была твоей женой перед духами. На такое дитя закон не ложится. Духи его не считают. — Она ненадолго замолчала, потом добавила тише. — А Аня — первенец союза. Союза с обрядом, с кровью, как положено. Её духи считают.

— Ладно, — я взял куклу со стола. — Тогда объясни мне последнее. Кукла. Почему у неё глаза Алёны? Почему её волосы? И сейчас хочу понять, что именно ты туда положила?

— Защиту, — тут же ответила она. — Дитя не может оборонить себя от духов. Отец не может, его сила тут слепа. Только мать, так было всегда, у всех народов, ты сам это знаешь, господин, даже если зовёшь другими словами. Только мать может встать между духами и дитём. Иначе никак. Я сделала вместилище. Глаза, волосы, чтобы духи видели, что рядом с Аней стоит мать. Чтобы, когда придут, наткнулись на неё.

Честно, моя чуйка сейчас кричала, что в этой истории есть второе дно.

— Нува.

— Да, господин?

— Что ты мне не сказала?

— Всё, что могла, я сказала.

Некоторое время в горнице царила тишина.

И в какой-то момент я встал, подошёл к печи, открыл дверцу топки и бросил куклу внутрь.

Нува всё это время стояла молча и смотрела, как горит её работа. Потом она встала из-за стола, подошла ко мне и медленно опустилась на колени.

— Всё, что я делаю, я делаю для тебя, — сказала она. — Ты спас мне жизнь и подарил смысл. Я не желаю зла ни тебе, ни твоим близким.

— Я знаю, — ответил я, и это была чистая правда. За четыре года я ни разу не видел от неё ничего, кроме преданности. Она с Ани пылинки сдувала, а на Алёну смотрела, как на старшую сестру. — Только поэтому я не гоню тебя из своего дома. Но запомни, Нува. Если я ещё раз увижу или найду нечто подобное, куклу, узелок, хоть нитку, завязанную не так, я передумаю. И никакие духи тебе не помогут.

— Я поняла, господин.

Она склонилась ниже и прижалась лбом к полу. Я постоял ещё немного, глядя на её спину, потом махнул рукой и пошёл к лестнице.

POV

.

Нува не шевельнулась, пока наверху не стихли шаги. Но после она поднялась и перебралась на лавку у стола.

На миг она задержала взгляд на топке.

Куклы больше не было.

Нува смотрела на угли и думала о том, что даже не попыталась её выхватить. Да-а, руки дёрнулись, когда господин шагнул к печи, и опустились сами. Не потому, что она испугалась его гнева. Просто это было уже неважно…

Она спрашивала у Лоа много ночей подряд. Спрашивала у воды в глиняной плошке, у огня в лучине, у собственных снов. Ответ приходил один и тот же, который уже всё решил. Духи не меняют решения. В дом господина идёт беда, и отвести её нельзя. Можно только встретить. Духи заберут двоих…

И предупредить его Нува не могла. Вот это было труднее всего, и об этом она думала каждый вечер. Слова лежали на языке, но скажи она их, и господин перевернёт землю. Он встанет поперёк любой воды, хоть руками её держи. Но Нува видела во снах и другое… дальше! Если он встанет поперёк сейчас, то не пройдёт свой путь. Не станет тем, кем должен стать. И тогда не удержит ничего… Духи показывали ей отрывки, расплывчатые образы…

Они все предупреждали её, что расплата будет ещё хуже. Что поплатятся за её длинный язык все, кто окружает её господина. Без всякой жалости.

Потому как путь великого воина мостится потерями, и убрать камни из этой дороги, значит убрать саму дорогу.

Именно поэтому она молчала и будет молчать.

Думала ли она, отчего судьба её господина свернула? Конечно думала. Если бы дитя не выжило, она бы поняла… но Аня была здоровой и сильной! НО ДОЛЖЕН БЫЛ РОДИТЬСЯ СЫН! У человека с такой кровью первым приходит сын… так держится уговор между живыми и духами, так сила не копится в одном, а течёт дальше, в род. А пришла дочь. Значит, уговор сломали, и скорее всего её господин сам тому виной.

Она искала, где… когда сломалось. Слушала, когда господин пил с друзьями в гриднице, задерживалась у двери чуть дольше, чем надо. Мужчины вспоминали войну на льду… громко, со смехом, перебивая друг друга. Про сына хана, который вышел на честный поединок, а сам нарушил слово и ударил, тогда господин снёс ему голову. Но за такое духи должны были наказать Сайида, а не господина.

Потом слушала, как на льду встретились двое. Старый хан и отец господина…

У её народа есть такой суд. Когда двое выходят один на один и все отступают, их судьбу берут в ладони духи. Что решат, то и будет. И никто третий не смеет коснуться этих весов, потому что весы держат не люди.

Григорий должен был умереть на том льду. Наверное, так было взвешено. Но сильная кровь господина смогла изменить потоки воды. Он влез в божий суд.

Нува никого не винила. У неё не было на это права. Тем более, как винить человека за то, что он спас отца? Она и сама не отдала бы никого из этого дома, дотянись её руки так далеко. Но духи не спрашивают, кто прав. Духи… они мыслят иначе. И раз жизнь была обещана им, но нужную жизнь у них забрали… значит остался долг. И они пошли взыскивать его туда, где проще всего… к нерождённому ребёнку нарушителя. Хозяйка тогда уже носила Аню…

Они потянулись к дитю и, видимо, не смогли взять. Поэтому взяли не жизнь, а только частью. И вместо сына родилась дочь…

Нува не знала точного ответа. И, быть может, не это вмешательство повлияло на потоки воды. Господин много совершил такого, что духи могли воспринять как вмешательство… Кровь его сильна. Сильнее, чем он сам понимает. Он ходит по этой земле, руками творит чудеса, меняет жизни и судьбы людей сам того не понимая…

— «Или понимая⁈» — задумалась Нува. То, что её господин не так прост, она уже поняла.

Слёзы покатились по щекам прежде, чем она их заметила. Нува не стала вытирать. У её народа говорят, слёзы — это вода, а вода уносит тревоги и наделяет людей силой.

Через несколько минут её дыхание выровнялось.

Она сделала всё, что могла. Она просила. Она торговалась. Она отдавала духам свою кровь из надрезов на ногах, свой сон, свои годы, берите, сколько хотите, только отступитесь.

Они не отступились. Но одно ей вымолить удалось, и за это она держалась теперь. Лоа (духи) обещали, что больше никто не вмешается в судьбу господина. Его дорога останется его дорогой. Кривой, кровавой, с потерями, но его. А по своей дороге этот человек пройдёт.

Нува наклонилась к свече и задула огонь.

— Сильным воин не станет, не одерживая победы над сильными врагами. Сильный дух не появится, не встречаясь с потерями. Сильным правителем не стать, не проливая крови, — прошептала она на родном языке, и старые слова легли в темноту.

Она поднялась с лавки, и пошла к лестнице. Легла рядом с сыном и, обняв его, уснула.

* * *

Два дня пролетели так, что я их толком и не заметил.

Провожать меня вывалило всё подворье… даже повариха выглядывала из дверей.

Кони стояли сёдланные, обоз ушёл вперёд ещё затемно, и по-хорошему мне оставалось только сесть и поехать. Но я понимал, что быстро их нагоню. Спешить было некуда. К тому же ещё в Кремль заехать надо было.

Сначала отозвал в сторону Богдана.

— Ещё раз пройдёмся, — сказал я.

— Дмитрий, мы это уже трижды проходили, — вздохнул он, но спорить не стал. Знал, что бесполезно.

— Значит, пройдёмся в четвёртый. Караулы у ворот днём и ночью. Чужих во двор не пускать, какими бы грамотами ни трясли. Если кто явится от моего имени — гони, я через чужих людей ничего передавать не буду, только с гонцом, которого ты знаешь в лицо. Алёна со двора если куда соберётся, то только с охраной.

— Она же ругаться будет.

— Пусть ругается. Ругань мы переживём, — ответил я. — А вот если с ней что случится, — я сделал паузу, — то ты этого не переживёшь, это я тебе обещаю.

Богдан хмыкнул и кивнул. Мой посыл он понял.

С Инной разговор вышел короче. Всё, что я знал касательно родов, передал Инне. Разве что кесарево сечение она не умела делать. Но я надеялся, что оно ей не понадобится и Алёна родит сама.

— Если хоть что-то пойдёт не так, — наставлял я Инну, — жар, кровь, отёки, что угодно, тут же гонца ко мне. Не «подождём до утра», не «само пройдёт». Сразу шлите и хоть загоните трёх коней… ты поняла?

— Поняла, — серьёзно ответила она. — Я справлюсь, Дмитрий.

По моим самым оптимистичным прикидкам, с Казанью мы должны были управиться до осени. Но прикидки прикидками, а война… штука весьма непредсказуемая.

Потом я подошёл к Нуве.

После той ночи я держался с ней холодно. Не со зла, а просто… даже не знаю, как сказать. Между нами осталась недосказанность… но прожить с человеком под одной крышей столько лет и уехать, не сказав ни слова, я не мог.

Нува стояла чуть в стороне от остальных, с Юрой на руках, и с покорностью смотрела на меня.

— Позаботься о моих, — сказал я и добавил с укором в голосе. — Только без всяких духов, ты меня поняла?

Она как-то криво усмехнулась, но поклонилась.

Я не верил ни в духов, ни в долги перед ними, ни в прочую потустороннюю хрень. Каждый человек сам кузнец своего счастья, я так считал.

Наконец-то я добрался до Алёны. Всю ночь мы кувыркались, насколько позволяло её положение, в кровати. Я просто шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы. Абсолютно никого, не стесняясь… ни дружинников у ворот, ни дворни, ни Олены… и остальных. Пусть смотрят. Жена провожает мужа на войну, и нечего тут отворачиваться.

— Возвращайся, — шепнула она мне куда-то в шею.

— Вернусь. Ты мне наследника обещала! Помни это!

Она фыркнула мне в плечо и, когда я слегка отстранился чтобы посмотреть ей в лицо, увидел её улыбку.

Олене я кивнул. Она кивнула в ответ, и отошла к Алёне. За эти годы из влюблённой девчонки выросла женщина с характером, и я был рад, что она будет рядом с моей женой. Они стали словно сёстры, жаль только, что строить свою семью Олена так и не желала. Но это был её выбор и только.

Я вскочил на Барса. И в этот момент ко мне подъехала Ива на Искре.

Алёна сама разрешила ей взять лошадь, рассудив, что в ближайшие месяцы скакать ей самой не придётся, а Искра без дела застоится. И теперь моя сестрица восседала в седле так, что хоть картину с неё пиши.

Кольчуга, сделанная специально для неё, шлем, порты, как у дружинников. К седлу приторочен колчан, с одного бока лук в налучье, с другого арбалет. За спиной щит, в руке копьё. И пара кинжалов на поясе. С ними она обращалась в разы лучше, чем с саблей.

— Ну что, валькирия, — спросил я, — готова?

— Готова, — ответила Ива.

Я оглядел её ещё раз и не нашёл, к чему придраться. Отговаривать её я не стал, потому как знал, что это бессмысленно. К тому же на неё у меня были планы.

Мы ещё раз махнули своим. Алёна стояла на крыльце, подняв руку, рядом Олена с Аней, Нува с Юрой, Анфиса подпрыгивала и махала обеими руками сразу, Инна со Светой… Я развернул Барса и не оглядывался больше.

В Кремле процессия была такая, что наша домашняя рядом с ней смотрелась скромными посиделками.

Великая княгиня провожала сына на войну. На площади перед собором выстроились рынды, бояре стояли двумя рядами, шапки сняты, и посреди всего этого был Иван. В такой же кольчуге, что и на Иве.

Видит Бог, сколько пота, нервов и много чего ещё было потрачено, когда вязались эти две кольчуги из тигельной стали.

Иван старался держать спину прямо и подбородок выше. Получалось, надо признать, неплохо. Только пальцы, которыми он теребил повод, выдавали, что внутри у парня всё ходит ходуном.

Рядом стояли сёстры. Настя смотрела на брата во все глаза, Елена жалась к маме. Тимофея держала на руках няня, а он все норовил потрогать саблю брата или же вернее снять и поиграть ей.

Мария Борисовна старалась не выдавать волнения. И я даже вспоминать не хочу сколько нервов было потрачено из-за упрямства Ивана. Хотя надо отдать должное, в народе такое решение было воспринято с восторгом.

Хотя я не понимал, чему радоваться, когда, по сути, ребёнок одиннадцати лет отправляется на войну.

В какой-то момент вперёд вышел митрополит Кирилл в полном облачении, с крестом в руках. Дьякон подал ему кадило, и тут же над площадью повисла тишина. Кирилл начал молитву. Он просил Господа благословить воинство, идущее за землю русскую, укрыть его от стрелы летящей и меча разящего, даровать одоление на супротивных и вернуть домой ко славе Божией. Бояре крестились. Крестились рынды, крестилась дворня у стен, и я перекрестился тоже. Кирилл прошёл вдоль строя, кропя святой водой, и капли заблестели на кольчугах.

Что бы там между нами ни было по церковным землям, дело своё он делал красиво.

Потом Иван подошёл к матери под благословение. Она перекрестила его, поцеловала в лоб и что-то тихо сказала. Я не расслышал, да и не положено мне было слышать. А вот взгляд, которым она нашла меня поверх его головы, был адресован точно мне.

Я подъехал.

— Дмитрий Григорьевич.

— Великая княгиня, — я наклонил голову и, зная уже, что она скажет, опередил: — Присмотрю, глаз не спущу, кормить буду по часам, спать укладывать до полуночи, к стенам ближе, чем на полёт стрелы не подпущу.

Мария Борисовна слегка улыбнулась.

— Я серьёзно, а ты…

— И я серьёзно, Мария Борисовна, — сказал я уже без улыбки, продолжил. — Я тебе обещаю, с Иваном всё будет хорошо.

Тем временем Иван взобрался на коня… сам, отмахнувшись от стремянного, и встал рядом со мной. Кирилл осенил нас крестом напоследок.

Я тронул Барса и, пропуская вперёд Великого князя, мы двинулись к воротам.

А за ними начиналась Москва.

Народ стоял вдоль всей улицы. Как я уже говорил, весть о том, что войска идут на Казань и что во главе идёт сам Великий князь, разлетелась по городу давно, да и по всему княжеству… и теперь поглазеть высыпали, кажется, все, кто мог ходить. Мужики снимали шапки и махали ими над головой. Бабы крестили нас издалека. Купцы в добротных кафтанах, кланялись в пояс.

Кто-то кричал: «Казань возьмём!», кто-то «Храни вас Бог!», и крики катились по улице вместе с нами, обгоняя колонну.

Громче всех орали мальчишки. Они бежали вдоль строя, ныряя под локтями у взрослых.

— Смотри князь! Великий князь едет!

— А это кто?

— Дурень! Это же САМ боярин Строганов! — донеслось из толпы, и я невольно приосанился, словно на показ… что тут скажешь — слаб человек…

Я догнал Ивана, заметил, как блестят его глаза. Им восторгались и это ему нравилось. По сути, для него эти крики были первыми в жизни. Мальчишка одиннадцати лет ехал на свою первую войну, и Москва провожала его, как Великого князя… защитника и полководца.

Я же очень надеялся, что сумею привезти его обратно.