Глава 18

Глава 18

На Девичьем поле нас уже ждали. Холмский, Пронский и Шуйский своё дело сделали без меня. Полки стояли разбитые по сотням, обозы снаряжены… всё было готово к выдвижению.

Ещё восемнадцать тысяч должны были встретить нас у Нижнего Новгорода. Итого без малого полсотни тысяч. Казань, по сведениям Глава, могла выставить тысяч тридцать пять обученных воинов, а если братья-ханы вытряхнут из деревень ополчение, то смогут выставить ещё двадцать. Однако, вчерашние пахари с копьями — слабое утешение для обороняющихся.

Тем более, что я брал пятьдесят рысей, двадцать тюфяков и почти весь пороховой запас, какой я сумел выгрести. Радовало ещё, что через два месяца три пороховые мастерские должны были подвезти ещё. Я собирался на этой войне больше стрелять из пушек, чем отправлять своих воинов с саблей на голо.

Иван первые дни держался при мне неотлучно. И своими вопросами он меня знатно так замучил. Почему пушки везём на телегах, а не на лафетах. Почему дозоры меняются на третьем часу, а не на четвёртом. Почему я здороваюсь с простыми возницами за руку. На последний я ответил, что я здороваюсь в первую очередь не с возничим, а с человеком, который умело исполняет свои обязанности.

— В каком смысле умело? — спросил Иван. — Он же просто правит телегу и…

Великий князь замолчал, заметив мою снисходительную улыбку. Тогда я, указав ему на другую телегу, которой правил молодой парень.

— Смотри, он только встал лагерем, и что он начал делать? — спросил я.

— Так ничего, — ответил, нахмурившись, Иван. — Болтает с кем-то.

— Верно, — ответил я. — Хотя мог бы телегу свою внимательно посмотреть, как тот человек, которому я руку пожал. Или проверить сохранность пороха, который он везёт. Ведь они везут не абы что, а то, что может уберечь кровь русскую. К слову, хоть обозников никто шибко не уважает, но очень многое в походе зависит именно от них. Начиная от скорости передвижения армии, заканчивая подвозом провианта и снабжением армии всем нужным.

Иван сильно задумался и несколько часов смотрел на лагерь по-новому.

А потом он нашёл себе занятие поинтереснее моих лекций.

Ива, ехавшая всегда рядом со мной, поначалу не участвовала в разговорах с Иваном, но в этот раз он сам проявил к ней интерес, увидев, как она поставила прутик в полусотне шагов, по которому стреляла из лука.

Честно говоря, на это и был расчёт. Ива, хоть и была молода, но голова у неё работала там, где надо. Скажу честно, разговор у меня с ней был перед выходом очень серьёзный, и она готова была на крови поклясться… что будет выполнять всё, что я прикажу. Конечно, я утрирую про кровь, но смысл я думаю понятен. И она хорошо знала, что если подведёт меня, то больше в поход никогда не пойдёт.

В общем, тем же вечером я заметил, что Великий князь Московский стоит у неё за спиной. Ива, как и положено, увидев князя поклонилась. Несколько минут они общались о чём-то, после чего Ива протянула ему композитный лук, дала выстрелить. Вот только Иван раньше никогда не стрелял из лука, по крайней мере я такого не видел и не слышал.

Тем не менее я позволил Ивану один раз выстрелить, и стрела пролетела всего двадцать метров и сильно заворачивая в сторону от мишени.

— Ива, сестрёнка, — обратился я, специально подчёркивая нашу родственную связь. Я знал, что Иван знает кем мне приходится Ива, но лишний раз напомнить стоило. — Возьмите лучше арбалеты.

Ива спорить не стала, и всего через пять минут оба выпустили по первому болту. Причём первый выстрел Ива специально промазала.

Занятие это увлекло Ивана до самого вечера, и учитывая тугой рычаг перезарядка шла очень медленно. Наверняка он хотел позвать кого-нибудь, чтобы ему взводили арбалет, но видя, что Ива делает это самостоятельно, гордость не позволила ему этого.

— Хорошая у тебя сестра, Дмитрий Григорьевич, — сказал он тем же вечером и тут же добавил: — И красивая.

— Понравилась? — с хитрым прищуром спросил я.

— Эм… нет. Нет, что ты Дмитрий Григорьевич… — на попятную пошёл он. Всё было понятно без слов, и я, конечно же, не собирался шутить по этому поводу. Он и так сильно смутился.

— Красиво стреляет я имел в виду, — тут же попытался он выйти из ситуации.

— Согласен, — нарочито серьёзным тоном ответил я. — Если хочешь, я попрошу её тебя учить стрелять. Только из лука попроще, не из того, что ты сегодня в руках держал.

— А почему?

— Потому что он более тугой. И Ива, чтобы им пользоваться, с шести лет занималась с детским луком. — Я сделал паузу. — Так что, мне поговорить с ней?

— Нет, — ответил Иван и через несколько секунд добавил. — Сам завтра попрошу.

Я улыбнулся, про себя подумав, что сам бы в его годы спасовал бы и положился на помощь старших. А Иван нет…

После ужина я проводил Ивана в шатёр, где ко сну ему помогали подготовиться слуги, отправленные Марией Борисовной. Сам же вернулся к костру, где сидела Ива.

— Покушала? — спросил я у сестры.

— Да, — ответила она и, подняв на меня взгляд, спросила. — Мне обязательно быть его нянькой?

Ива больше года занималась со взрослыми дружинниками, и хоть на тренировках ей делали скидку на возраст и пол, это сильно подтянуло её морально. Не сказать, что она прям прожжённая жизнью стала. Нет, конечно. Но общение с детьми ей уже было в тягость.

— Мы с тобой об этом говорили, — сказал я. — Мне нужен пригляд за Иваном и, если что, чтобы ты могла его вовремя остановить или сообщить мне, чтобы я принял меры. — Я сделал паузу. — Взамен я попрошу Григория подтянуть тебя в работе с саблей, с которой ты никак не хочешь подружиться.

— Так говоришь, будто это награда какая-то.

— А разве нет?

Ива усмехнулась.

— Я хоть и маленькая была, но прекрасно помню, каким побитым ты возвращался с тренировок с отцом. Видела собственными глазами как он гоняет новиков. И что-то мне подсказывает, что мне он поблажек делать не будет.

— Не будет, — согласился я. — Но враг тебе тоже поблажек делать не будет. И наука отца, его опыт, который он вбивал меня, привёл меня туда, где я есть.

Ива серьёзно посмотрела на меня.

— Я поняла. Буду приглядывать за Иваном.

— Ну и умничка, — похлопал я её по спине.

— Потише стучи, — с возмущением прошипела она. — Отрастил медвежьи лапы, теперь силы не меришь.

Я усмехнулся.

— Жду не дождусь посмотреть на тебя после тренировки. Отец-то язык твой острый в миг тебе укоротит.

Ива испуганно посмотрела на меня.

— Ладно, я лучше пойду спать.

Я кивнул, проводив её взглядом. Сам же отправился на объезд лагеря, проверять выставленные караулы. Не передать словами, как мне не хватало Семена, который в прошлые разы всё это взваливал на себя.

— «Эх, побыстрее бы Лёва вернулся», — вскочив на Барса подумал я.

* * *

POV

Лев Семёнович Медведев.

1468 год.

Из Кафы выходили на рассвете, и Лёва, стоя у борта галеры, в последний раз смотрел на русский берег. Хотя, какой он русский… татарский, генуэзский, чей угодно. Но когда-нибудь он будет русским. Он помнил, как однажды, когда они праздновали рождение Ани, Дмитрий сказал, что Кафа обязательно станет русской.

Тогда Лёва посмеялся, однако, когда он с Дмитрием приехали в Москву, понял, что в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда. И, кажется, Дмитрий не шутил вовсе.

Планы по строительству ещё более масштабных мастерских на Строгановке, найм мастеров, обучение корабельному делу… это был размах, который сам бы Лёва просто-напросто побоялся начинать. Но Дмитрий… он был другой.

Сколько раз он вспоминал тот случай, когда позвал Митрия с собой на охоту. Тогда он вытянул счастливый жребий.

В то время Митрий был просто интересен Лёве, ведь тот смог побить Ваньку Кожемякина, Царствие ему Небесное. Лёва на автомате перекрестился.

Трое задир, которые доставали Митьку, давно кормят червей. Ванька задохнулся в великокняжеском порубе. Рыжий утонул на Суре, а последний, чьего имени Лёва долго не мог вспомнить, умер от чахотки. Лёва хотел Митькиными руками утихомирить Ваньку. Вот только Дмитрием эта, тогда казавшаяся хитрой, комбинация оказалась легко вскрыта.

Потом была осада крепости, где они с Митькой, единственные из новиков, выжили. Так ещё благодаря хитрости Митрия он поразил стрелой мурзу. И татары побежали. Это стало началом им крепкой дружбы.

Потом был плен, и снова его друг был рядом. И Лёва дорожил их дружбой очень сильно. Поэтому, когда Дмитрий стал ворчать, что Лёва не видит дальше своего собственного носа, упирая на то, что Лёве надо учиться, он поначалу обиделся. Но когда рассказал об этом Авдотье, та спросила его: «А кем ты себя видишь подле Дмитрия? Просто другом, или соратником, который радеет за общее дело?»

Лёва тогда сильно задумался. И когда услышал про набор мастеров, что будут учиться корабельному делу, решил, что это его шанс.

Теперь ему предстояло три года учиться у басурман строить корабли, а потом домой, где придётся ставить свои верфи.

Народу с ним ехало три десятка. Парни молодые, женатые, все при детях. И почти все из купеческих да боярских семей, только не первые сыновья. Третьи, четвёртые, племянники. Те, кому дома наследства не светило, а тут обещалось прибыльное ремесло.

Прогибать его начали на второй день пути.

Началось с малого. За обедом боярский племянник из владимирских заявил, что Лев родовитостью не вышел и место его у котла, кашу мешать. Двое купеческих поддакнули. Остальные молчали и смотрели, чья возьмёт.

Лёва спокойно доел кашу. Потом встал, вытер ложку и предложил мордатому повторить сказанное на корме.

Драка вышла короткой. Сыночку боярскому Лёва сломал нос первым же ударом, тот и руки поднять не успел. Купеческим досталось по очереди… один выплюнул зуб за борт, второй сам сел на канаты и сказал, что ему уже всё ясно. Лёве тоже прилетело, скулу развезло знатно, но на ногах он устоял, а это в таких делах главное.

Османы с мостика поглазели и разошлись. Драки пассажиров их не касались, лишь бы груз не попортили.

А вечером, как оно обычно и бывает, сели мириться. Кто-то достал припрятанный мех с вином, разлили по кружкам, и владимирский, гундося через распухший нос, первым протянул Лёве руку. Звали его Третьяк, потому как третий сын… оттого и имя. Лёва руку пожал и налил ему первому.

К полуночи выяснилось, что Третьяк ходил на Великий Новгород с владимирским полком. Стоял на Шелони, на левом крыле, и видел, как картечь боярина Строганова косила новгородское ополчение целыми рядами.

— Так я ж там был, — сказал Лёва. — А после, в городе, подворье Борецких брал.

Третьяк посмотрел на него по-новому.

— Так ты ближник Строганова, получается? Твой отец Семен Медведев, так?

— Ага, — ответил Лёва, и тут же спросил. — А ты откуда знаешь?

— Да, уж… — почесал он подбородок. — Надо ж было так глупо себя повести. — Он посмотрел на Лёву. — Ты зла не держи. Моему роду ругаться со Строгановым совсем не с руки.

— Да ладно тебе. Подрались и подрались, — наливая по новой в кружки вино, сказал Лёва. — Обычное же дело.

Третьяк с облегчением выдохнул, улыбнулся. Только улыбка из-за носа вышла кривоватой. Но это никого из них ни капли не смущало.

До утра они сидели вдвоём у борта, вспоминая Шелонь, переправу на плотах, бой. Остальные парни слушали, раскрыв рты… из всех тридцати кровь врагу пускали только эти двое. Прочие войну знали по отцовским рассказам, а это, как известно, не одно и то же — рассказами войну не пережить…

Так они сдружились.

Стамбул Лёва увидел утром девятого дня и сначала решил, что ему мерещится.

Сперва по берегу потянулись сёла с белыми домами и садами, потом корабли… десятки, сотни кораблей, больших и малых, под разными парусами, и все шли туда же, куда и они. А потом показались стены. Лёва слыхал про стены Царьграда от боярыни Любавы Ряполовской ещё в Курмыше, но слышать это одно, а видеть… Стены шли вдоль моря, башня за башней, и конца им не было.

— Свят-свят, — выдохнул за плечом Третьяк. — Это ж сколько камня…

А за стенами горой лежал сам город.

Дальше, на холме, белела новая громадина, потом Лёва узнал, что это мечеть султана Мехмеда, её, вроде как, только-только достроили.

В гавани Лёва окончательно перестал понимать на каком он свете. По мощёной набережной… — мощёной, камень к камню! — сновали носильщики, арбы, водоносы со звенящими кувшинами. Улица, по которой их повели, тоже была вымощена, и посередине шла канавка для стока. Лёва вспомнил Москву по весне, где конь чуть ли по брюхо в грязи тонет и ему стало обидно. Вот честно, обидно.

Басурмане, нехристи, а улицы у них чище, чем у православных.

Дальше, больше. Каменный мост старинной работы, по которому, сказал толмач, ещё ромеи воду в город вели, по верху, по жёлобу. Фонтаны на перекрёстках, подходи да пей, вода там была чистая. Бани каменные с круглыми куполами. Крытый торг, где под сводами можно было заблудиться и где торговали всем на свете, от персидских ковров до франкских клинков. А сколько людей было разных… турки, греки, армяне, жиды, генуэзцы, арапы чернее Нувы.

— Лёв, — тихо спросил Третьяк, когда они проходили мимо очередной мечети, — а чего ж нам попы говорили, что басурмане в дикости живут?

— А того, — так же тихо ответил Лёва, — что попы здесь не были. Ты смотри и запоминай. Мы сюда за этим и ехали.

Про себя же подумал, вот теперь понятно, почему Дмитрий семейных отправлял сюда. Этот город был словно из сказок…

Верфь стояла на берегу бухты.

На деревянных лесах, как позже узнал Лёва, это называлось стапелями, лежали галеры. А народууу… видимо не видимо и, судя по всему, каждый знал своё место.

Сулейман-бек лично привёл их на верфь и передал старшему мастеру. Сказал что-то коротко и уехал. И тут началось.

Мастера приняли русских без радости. Даже не так, их приняли, как принимают лишний груз. Старший турок оглядел всех, поморщился, и махнул рукой в сторону брёвен. Толмач перевёл: «Носить».

И они носили… день носили дубовые стволы от воды к складам. Второй день скоблили старую смолу с вытащенной на берег галеры. Эта работа была крайне грязной и вонючей. Казалось, смола въедалась в ладони так, что и песком не ототрёшь. Таскали воду, мотали канаты, выгребали стружку. Но к кораблям, к настоящей работе, где мастера гнули доски над огнём, их не подпускали и на десять шагов.

Работали до вечера, а уже в темноте трое толмачей учили их своему языку, потому как без этого было никак.

Сами понимаете, что после тяжелого дня учить что-то получалось плохо.

На третбю неделю Лёва не выдержал.

Как раз-таки Сулейман-бек приехал на верфь. Он смотрел заложенную для султана галеру. Лёва бросил бревно, и пошёл к нему через весь двор, не слушая, как орёт вслед старший мастер. Охрана Бека потянулась было к саблям, но Бек остановил их движением ладони.

— Сулейман-бек, — Лёва поклонился. Тут же рядом оказался знакомый по Москве толмач, который стал переводить. — Боярин Строганов с тобой договаривался, что нас будут учить строить корабли. Слово было дано. А мы третью неделю брёвна таскаем да смолу скоблим. Это и дома умеют. За этим не стоило море переплывать.

Толмач, побледнев, перевёл. Но Сулейман-бек не разгневался. Он посмотрел на Лёву долгим изучающим взглядом и улыбнулся.

Ответил он неспешно, и толмач переводил кусками.

— Бек говорит: скажи, Лев, сын Семёна… боярин Строганов говорил, что ты лучник, и отец твой лучник. Если бы я привёл к твоему отцу тридцать чужих юношей и сказал — учи… он бы в первый день дал им свой лучший лук?

— Нет, — подумав ответил Лёва. — Сначала бы заставил тетивы вить. И смотрел бы у кого руки откуда растут.

Бек кивнул, когда ему перевели, и продолжил.

Верфь, говорил Бек, устроена как живое тело. Корабль не начинается с киля… корабль начинается с порядка. Пока человек не знает, где лежит сухой дуб, а где сырой, где смола старая, а где свежая, кто из мастеров режет нос, а кто ставит мачту, тот на верфи всё равно что слепой. Поэтому новичок таскает брёвна…

— И ещё Бек говорит, — толмач замялся, подбирая слова, — мастера уже смотрят на вас. Все три недели наблюдают. Кто работает молча, а кто скулит. Кто глядит под ноги, а кто на корабли. Учить будут тех, на кого не жалко лет. Потому как мастеру жизни на всех не хватит, вот он и выбирает. Так что ты зря думаешь, что вас не учат. Вас уже учат и уже отбирают на кого стоит тратить время.

Лёве немного стало стыдно.

— Передай Беку, — сказал он, — что я всё понял… не дурак, был бы дурак не понял.

Толмач перевёл, и Сулейман-бек рассмеялся.

— Иди работай, лучник. Мне понравилась эта фраза, и я запомню её. И… — сделал он паузу, — могу заверить, что мастера смотрят на тебя чаще, чем на других.

Лёва поклонился и пошёл назад к брёвнам. Но теперь, проходя мимо стапелей, он смотрел. Как какой-то мастер прикладывает доску к ребру. Как двое турков гнут над паром брус, не торопясь, слушая дерево.

И всё запоминал.

Вечером старший мастер, проходя мимо, остановился, глянул на ровный ряд уложенных бревен.

— Эйи.

— «Хорошо», — тут же перевёл про себя Лёва.