Глава 19

Глава 19

н

Шли до Нижнего без спешки… как говорится, войско двигается со скоростью самого медленного солдата. Вот и у нас обстояло всё именно так. Пока мы находились на своей территории, смысла спешить особого не было. Но стоит нам пересечь границу Казанского ханства это изменится.

Как я уже говорил, Иван первые дни не отходил от меня. Потом пристроился к Иве, и дневной переход они осуществляли вместе.

А на четвёртый день произошла неприятная ситуация.

Объезжал я ночью караулы. И вот на южной стороне лагеря я обнаружил спящего караульного. Да, я понимал, что мы были на своей земле, но это не оправдание, чтобы спать в карауле. Тем более, что всего в сотне метров находились телеги с порохом.

Я слез с Барса. Постоял над караульным… честно, хотелось пнуть, но я сдержался.

— Эй!

Парень не пошевелился. Тогда я наклонился и тряхнул его за плечо. Он подскочил, схватился за копьё, выпучил на меня глаза и не сразу понял, кто перед ним.

— Звать как? — спросил я.

— Тришка… Трифон, боярин.

— Чей?

— Дружины князя Юрия Васильевича.

Поняв, что это воин князя Дмитровского, скривился. Пока у нас получалось расходиться сторонами с Рюриковичами. Они не лезли ко мне, я не лез к ним.

— Ты понимаешь, что если бы вместо меня тут прошёл татарский лазутчик с угольком, то всему походу настал бы конец? Сколько людей бы погибло, и в первую очередь ты сам.

Он виновато опустил голову.

На шум подтянулся десятник из дружины Дмитрова. И я приказал сменить проштрафившегося бойца.

Десять плетей и сутки при обозе на самой грязной работе. По меркам этого времени я поступил крайне мягко. Я помнил, как Григорий за сон на посту в Курмыше драл куда жёстче… вот только воин был княжеский.

Юрий Дмитровский нашёл меня к полудню. Подъехал на коне, спрыгнул рядом со мной. С ним был Андрей Меньшой.

— Дмитрий Григорьевич, — начал Юрий, — ты моего человека плетьми наказал. Не спросив меня.

— Наказал, — согласился я. — За сон на посту.

— Он мой дружинник и суд над ним должен быть тоже мой.

Я несколько секунд молчал, потому как понимал, что тут надо быть аккуратнее. Передо мной стоял брат покойного великого князя, Рюрикович!

Вообще сложилась запутанная история с иерархией в войске. Разумеется, войско подчинялось моим приказам. Мария Борисовна назначила меня воеводой великокняжеского войска. Но в глазах простых воинов войско ведёт в поход Великий князь, а я выступаю лишь советником при нём. И получалось, что Дмитров и Меньшой, из-за крови Рюриковичей, стояли выше меня.

В общем, мне просто не хотелось с ними ругаться. Потому как понимал, что ни к чему хорошему это не приведёт.

— Юрий Васильевич, — подбирая каждое слово, сказал я, — в походе суд один… воеводы. Это не моя прихоть, это так заведено от веку. Заснёт твой, заснёт мой, заснёт владимирский и кого хоронить будем? Я твоего человека не повесил. Я его выпорол, чтобы он жил. И чтобы те, кто рядом с ним стояли, тоже жили.

— Ты мог прийти ко мне.

Тут он был прав. И по правде говоря, наверное, так и надо было поступить. По сути, сам же нарушил статус-кво.

Но, с другой стороны, надо было дать понять Рюриковичам, что главный здесь я.

— Мог. Но решил, что сам разберусь. И на то у меня были все права.

Меньшой за его плечом сплюнул на землю. Хотел что-то вставить, но Юрий поднял ладонь, и тот смолчал.

— «Любопытно, — пронеслась у меня мысль, — значит, старший тут всё-таки Юрий».

Разошлись мы холодно. Я понимал, что нажил себе двух недовольных князей, и понимал, что иначе было нельзя. Один раз дашь слабину ради знатной крови, и через неделю весь лагерь будет знать, что княжеским всё можно. А там и до настоящей беды недалеко.

Но осадок остался. Как у них, так и у меня.

Так они ещё к Ивану после этого стали чаще в компанию набиваться. Вот это меня напрягало сильнее всего. Я не доверял этим двоим. Они напросились в поход «защищать племянника». Защищать⁈ От кого, спрашивается? Уже не от себя ли самих?

Я уже спал и видел, как рядом с Иваном встанут Григорий и Семен. Боже, как я ждал этого…

Поэтому я взял за правило — где дяди и Иван, там и я. Либо Холмский и Пронский.

Стоило Юрию подсесть к княжескому костру, я оказывался рядом, будто случайно. Меньшой звал племянника поглядеть лошадей… я тут как тут с какой-нибудь байкой. Со стороны, наверное, выглядело навязчиво. Но мне было плевать. Лучше так, чем потом выслушивать байки будто Великий князь поскользнулся и ударился головой об какой-то сук.

Иван же дядьёв не сторонился. Ему с ними было не скучно. Они говорили о вотчинах, о старине, о том, кто кому кем приходился при деде Василии. Рассказывали про времена, когда они были маленькие и как играли с его отцом. Выставляя его в своих рассказах справедливым и добрым человеком, который за братьев стоял стеной и всё в таком духе.

Понимал ли я какую мысль они пытаются внести и закрепить в мозгах Ивана? Конечно понимал, вот только ничего против этого не имел.

Помирился я с князьями на седьмой день. И помирился, как водится у мужчин… за чаркой.

Подсел к ним сам. Принёс мех доброго вина из своих запасов, поставил на пенёк и сказал.

— Юрий Васильевич, Андрей Васильевич, худой мир лучше доброй ссоры. Я на того караульного зла не держал и сейчас не держу. Долг свой исполнил, и всё. А поход у нас один на всех, и грызться нам не с руки.

Юрий поглядел на мех, потом на меня, усмехнулся краем рта.

— Хитёр ты, боярин. То с плетью к нам, то с вином.

— Так одно другому не мешает, — ответил я.

Меньшой первым потянулся к чарке. Он, я уже понял, был из тех, кто долго дуться не умеет. Юрий держался дольше, но и он в конце концов кивнул.

Сидели до глубокой ночи. И, надо признать, князья оказались интересными собеседниками. Меньшой, захмелев, рассказывал, как в детстве они с братьями воровали пиво у боярина и как Андрей Углицкий — тут он осёкся, помянув казнённого брата, но я сделал вид, что не заметил, — как Углицкий тогда всех выдал, чтобы самого не выпороли.

— Такой уж он был, — пробормотал Меньшой и замолчал.

Юрий разговорился о другом. Не нравилось ему, что его брат ещё при жизни начал отбирать то, что им отец завещал. Что тяжело держать удел, когда Москва год от года всё забирает под себя. Говорил при этом без злобы, скорее уже смирившись и понимая почему Углицкий и Волоцкий пошли против Марии Борисовны. Ведь те прекрасно понимали, что она продолжит курс на объединение земель русский вокруг Москвы.

И кажется, он тоже понимал, что пока существует Боярская дума о полной централизации власти говорить нельзя. Разумеется, он сказал это другими словами, но смысл я понял именно так.

Я слушал и думал, что вот этот человек, может, и не враг вовсе. И возможно они пошли в поход, чтобы в будущем Иван не забыл про родню и не забрал земли, с которых они кормились.

Хотя услышал и другую причину, когда захмелевший Меньшой пожаловался на неурожай. И хоть Мария Борисовна дала денег, но сильно проблему это не решило. Поэтому и пошёл в поход, так как казна его была пуста, — он рассчитывал на долю с добычи.

— Будет добыча, — сказал я ему. — Казань город богатый.

— Бывал там? — тут же спросил Дмитров.

— Да, приходилось, — ответил я.

— Расскажешь?

Немного подумав, я поведал о том, как Лёву увели в полон. Про поляка Яна вспомнил, про себя подумав, что хотелось бы узнать, как у него жизнь сложилась. Ведь во многом благодаря ему я, Лёва, Семен и Ратмир остались живы.

— Вот уж никогда бы не подумал, что ты настолько рисковый человек, — сказал Дмитров.

— Ага, не рисковый, — усмехнулся уже заметно захмелевший Меньшой. — Сына Ахмата, Сайида, на поединке убил. А он славился как лучший клинок Великого хана.

— А-а, точно, — согласился Дмитров.

— А вы откуда знаете? — спросил я.

— Мы хоть дружины сами не повели, но воины-то там наши были. От них всё и прознали.

— Ясно, — сказал я. И вскоре мы снова обсуждали богатство Казани.

Расходились мы уже почти приятелями. Конечно, я утрирую, и не обольщался на их счёт. Но хотя бы напряжение спало, и за костром с Иваном мы сидели все вместе более дружно.

Нижний открылся нам на шестнадцатый день. Горой над слиянием Оки и Волги… Я всегда любил этот вид, для меня он был одним из уголков… как бы правильнее это сказать… родного что ли?

У стен нас встречали. Тесть, Андрей Фёдорович, выехал во главе своей дружины, при полном параде. Рядом Ярослав, мой шурин, заметно раздавшийся в плечах за последние годы, и, судя по всему, в пузе.

Что тут скажешь, семейная жизнь она такая.

Иван ехал первым, как и положено Великому князю. Народ кланялся, кричал, дети бежали следом. Бледный спешился и поклонился мальчику в пояс, и Иван тоже слегка склонил голову и поблагодарил за тёплый приём.

Вечером была баня. Святое дело после более чем двух недель дороги.

Компания подобралась пёстрая. Я, Шуйский, Пронский, Холмский, тесть, Ярослав… и конечно же Дмитров с Меньшим. Иван париться не пошёл, быстро помылся и побежал в дом. Там Ольга, мама Алёны стол со сладостями обещала накрыть. Вот он туда и спешил.

От тестя я узнал, что Григория ждут со дня на день. В Курмыше за день до отъезда случился пожар. Сгрело три дома, были погибшие, и Григорий остался разбираться в произошедшем, а о том, что немного задержится, отправил гонца.

В бане за кружкой пива конечно же обсуждали грядущий поход на Казань. Холмский в молодости, ещё при правлении Василия (Слепого), ходил на Казань. Ясно дело, что тогда её не взяли, раз теперь мы туда идём. Но послушать было интересно.

— Стены там крепкие, — говорил он. — Не новгородские, конечно, но повозиться придётся.

— С Новгородом нам сильно повезло, Данила Дмитриевич. Твои люди тогда планы стен хорошо разведали. Те быстро рухнули. Жаль, что тут такого же не вышло, — сказал я. — Однако, пушек у нас теперь больше, да и пороха много. И эти стены проломим.

А потом разговор свернул туда, куда я не ждал. Мы как раз выходили из парной, где я охаживал дубовым веником тестя, когда он посетовал на то, что скоро в его доме совсем тихо станет.

— Это ещё почему? — спросил я.

— После Казани Софья с Ярославом в Москву собираются, — окатываясь водой, обронил тесть. — Надолго перебираться, я так понял, будут.

— Дело хорошее, — сказал я, радуясь, что рядом будет надёжный друг. — Чего им в Нижнем тесниться.

— Хорошее, — кивнул Бледный и тяжело вздохнул.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого махнул рукой, и мы вышли в предбанник. Мимо нас тут же прошли в парную братья Меньшой и Дмитров.

К слову, Дмитров без одежды и впрямь выглядел худоватым. И желтизна кожи тоже присутствовала.

Но вернусь к словам князя Бледного. Разумеется, он не хотел, чтобы сын уезжал в Москву. Но иначе было нельзя. Вернее, опрометчиво! Ведь существовала договорённость, что дочь Ярослава и Софьи, когда вырастит, выйдет замуж за Великого князя. Соединить кровь Рюриковичей с тенью Палеологов, был серьёзный политический шаг. А для рода Бледных означало существенно приблизиться к трону.

И вот первый камень в этой кладке уже лежал.

— Ярослав, сколько дочке-то твоей? — спросил я.

— Третий год пошёл, — отозвался Ярослав. — Катерина бойкая такая, вся в Софью… а глазищи чёрные-чёрные.

— Екатерина, — повторил я и тут же спросил. — Почему выбрал такое имя?

— Не я, — ответил Ярослав. — С Софьей уговор был. Если девочка рождается, она ей имя придумывает. Если мальчик, то я.

— О, как, — с удивлением сказал я и, усмехнувшись, спросил. — Помнится, ты когда-то говорил, что ты главный в доме. Как скажу, так и будет, а?

— Когда я такое говорил? — округлились глаза у шурина.

Он такого никогда не говорил, но не пошутить над ним я просто не мог.

— Да, коне-ечно никогда, — улыбнулся я.

— Снова твои шутки, — произнес Ярослав.

Засиделись мы до позднего вечера и, уже размякший от жара, я вышел на двор остыть. Шуйский вышел следом, накинув рубаху на распаренные плечи.

— Ты чего сегодня не пьёшь? — спросил я.

— Да, настроения нет, — ответил он. Это было не похоже на Алексея.

— Что случилось? Тревожит что-то?

— Нет, вроде. Просто зарёкся — пока Казань не возьмём, ни капли хмельного в рот.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

— Да, — ответил Шуйский.

Немного подумав, я тяжело вздохнул.

— Дааа, дела, — произнёс я.

— Ты чего? — спросил Алексей.

— Да, вот думаю, раз ты пить бросил, пока Казань не возьмём, то, может, ну её нахрен?

— В смысле… — не сразу поняв, о чём я, произнёс Шуйский, но как понял. — Ты войско что ли вздумал развернуть только для того, чтобы я не пил? Дмитрий, ты с ума сошёл?

— Не, ну а что? Пусть Казань стоит себе дальше. А твой отец мне с того света спасибо скажет.

— Шутишь, да?

— Конечно, шучу. Но то, что пить не будешь, ты меня порадовал. Молодец.

— Спасибо, — сказал Алексей. — От тебя… такие слова приятно слышать.

— Пожалуйста, — сказал я. — Ну что, пойдём париться?

— Ага, — ответил Шуйский.

POV

Юрий Васильевич не любил баню. Но эта парная ему понравилась, чистая, дышится травами, что рука сама к венику тянется жаром себя обдать.

Какое-то время братья молчали.

— Распарился? — спросил наконец Юрий.

— Хорошо тут, — Андрей вытянул ноги. — У Бледного всё хорошо — и баня, и стол. Хорошо живёт князь.

— Живёт, — согласился Юрий без выражения.

Андрей покосился на дверь, за которой шумели голоса, и понизил голос.

— Не нравится мне он.

— Кто? — Юрий и так знал кто, но спросил.

— Строганов. Лекаришка этот. — Андрей сморщился. — Был простым дружинником, а стал боярином… теперь вон, глава Думы, Великого князя за руку водит, плетьми наших дружинников стегает. — Он сплюнул в угол. — Тьфу.

Юрий устало прикрыл глаза и через несколько секунд сказал.

— Мы с ним вино пили… за одним котлом сидели.

— Ты мне про правила не напоминай. Если бы мы тогда с ним кусок хлеба не преломили, он бы выводы сделал. А нам оно надо с ним ссориться?

Андрей помолчал, переваривая.

— Братьев он наших в землю положил, — сказал Андрей. — Боже, как же тошно от этого… тьфу ты… а мы с ним пьём.

— Не он положил, — поправил Юрий, — а Машка. Хотя тут тоже вопрос, кто виноват в их гибели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Андрей.

— А то и имею, что положил их не Строганов, и не Мария даже. Положила их в землю собственная дурость. Полезли на Москву, не сочтя сил. Я им говорил тогда, но они не послушали.

— А ты, выходит, теперь Москве служишь?

— Я живу, — жёстко отрезал Юрий. — И тебя живым хочу видеть. Ты на эту войну ради серебра пошёл. При этом твоя гордость молчала, когда ты клянчил у Марии денег на зерно. Тошно, говоришь, от того в каком мы положении ныне? Так, скажи, что мы сделать можем?

— Строганов… убрать его и Машка…

— Замолчи, — перебил Юрий Андрея. — И не смей такие мысли вслух произносить.

— Но почему? — с возмущением спросил Андрей Меньшой.

— Потому что сильнее он. Не только с саблей, но и вот здесь, — показал он на висок. — Умный он. И мню я, что лучше будет лишний раз поклониться и показать, что зла не держим. Опять же, с племянником общение налаживать надо, чтобы в случае чего он про нас не забывал. И советую тебе, чтобы других мыслей у тебя не было.

Андрей хмуро глядел в пол.

— Скучный ты стал, брат. Хворь тебя точит.

— Хворь, — не стал спорить Юрий. — Оттого и говорю прямо. Мне терять, окромя жизни, нечего, а её я задёшево отдавать не намерен. — Он поддал на камни, и пар взметнулся к потолку. — Строганов — змей, спору нет. Но змей, который сейчас за нас. Покуда мы его не дразним, он не кусает. Запомни это и не сболтни лишнего по пьяни.

За дверью раскатисто захохотал Холмский и, судя по всему, он шёл в парную к братьям.

— Ладно. Не дурак, понимаю всё, — Андрей шагнул к двери, но перед тем, как выйти, обернулся. — А всё одно — не люблю я его.

— Да люби кого хочешь, — устало отмахнулся Юрий. — Лишь бы голову на плечах держал. И за чаркой её не растерял.