Глава 20

Глава 20

Я заканчивал гонять Ярослава на заднем дворе, чтобы проверить, помнит ли он вообще с какой стороны за саблю браться. Плохо, но помнил.

Минуты две он ещё держался, но очень быстро его дыхание сбилось. И начались ошибки… то локоть он задирал так, что я три раза подряд достал его в открытый бок одним и тем же движением. То перестал двигать ногами и стоял столбом, пытаясь отбиваться одной рукой. А когда я зашёл сбоку, он развернулся всем корпусом, потеряв равновесие, и чуть не клюнул носом в землю.

— Всё, хорош, — сказал я и опустил тренировочную саблю. — А то ты сейчас сам себе ногу отрубишь.

Ярослав упёр руки в колени, тяжело дышал.

— Раздался ты, шурин, — добавил я уже мягче. — И, к сожалению, не в плечах.

— Семейная жизнь, — выдохнул он и криво усмехнулся. — Софья кормит так, будто на убой готовит.

— Ой, не надо на жену грешить. Видел я её вчера… как была тростиночкой, такой и осталась. — Я сделал паузу. — Небось обедаешь её. Последнюю краюху хлеба из рук вырываешь… — И хищно усмехнувшись добавил: — Признавайся, так дела обстоят?

— Опять твои шутки глупые, — сказал Ярослав.

Он распрямился, вытер лицо рукавом и посмотрел на саблю в своей руке так, словно она его предала.

— Может, тебе стоит часа по два в день начать заниматься, — сказал я. — Час перед тем, как войско двинется, и час вечером, когда лагерем встанем. Глядишь, к Казани хоть на человека похож будешь. Уж поверь мне, это для тебя лишним точно не будет.

— Лишним не будет, — повторил он. — Уговорил.

Мы сабли-то опустить толком не успели, а в воротах показался всадник.

— «Григорий», — узнал я, и рванул вперёд. А за ним, чуть поотстав, — Семён.

Я не заметил, как пересёк двор. Вот стоял у крыльца с деревяшкой в руке, а вот уже у морды отцовского коня. Он спрыгнул, и я тут же обхватил его, не дав слова сказать.

— Здоров, сын, — произнёс он мне в плечо. — Задушишь.

— Переживёшь.

Когда Семен тоже слез, я и его обнял. Он похлопал меня по спине.

— Исхудал ты в Москве, Дима, — сказал он.

— Нува что ли кормить разучилась? — Семен посмотрел на Ярослава. — Если так, то можешь ему её отправить на пару месяцев.

— Ха-ха-ха, — проворчал Ярослав. — Очень смешная шутка.

— Да ладно тебе, князь, не обижайся, я ж не со зла.

— Да понимаю, просто вот он, — показал шурин на меня, — с утра с меня всю пыль выбил, теперь ты ещё солью на раны посыпал.

В этот момент въехали Ратмир и Воислав. И вскоре я уже стоял в обнимку с ними.

Потом мы поболтали о том о сём. Я стоял посреди двора, держал их всех взглядом, и на душе было так хорошо. Даже не ожидал как соскучусь по ним.

Вскоре мы зашли в этом.

Гостей встречать вышли Холмский и Шуйский. Пронский, как и двое братьев Рюриковичей, ещё спал, и тесть тоже. Оно и понятно, вчерашняя баня затянулась за полночь, а князь Бледный не молодеет.

Ратмир с Воиславом отправились в казарму, устраиваться и людей разводить. А Григория с Семёном я усадил за стол. Дворня тестя своё дело знала и как по волшебству на столе появились хлеб, холодное мясо, пиво. Отец отхлебнул, выдохнул в усы и сразу перешёл к делу.

— Привёл восемь сотен сабель, — сказал он. — Тринадцать орудий. Семнадцать подвод с порохом.

Я кивнул. А вот Холмский кивать забыл. Он сидел напротив, и я увидел, как у него поползли вверх брови, а потом и вовсе застыли. Восемь сотен дружины. У одного боярина. Без княжеского титула, без удела по праву крови… просто от Строганова из Курмыша. Он, я думаю, прикидывал в голове, сколько это стоит прокормить, одеть и вооружить, и цифра ему не нравилась.

Но вслух он ничего не сказал. Только глянул на меня коротко и отвёл взгляд к кружке.

Разумеется, уехав в Москву и наладив там дело, про отца не забывал. Я помог ему финансово довести численность дружины до восьми сотен. Как и в Москве, там началась стройка канализации и дорог. Учитывая, что Курмыш был раз так в сорок меньше Москвы, перестраивать его было легче и, разумеется, дешевле.

Также в Курмыше Глафира продолжала производство воска. Порох тоже был хорошей статьей дохода, пасека разрослась до двухсот ульев, но, к сожалению, их секрет уже ушёл на сторону. И кто-то из ушлых тульских бояр, согласно сведениям Глава, скопировал улья точь-в-точь. Честно, было немного обидно, но немного подумав, понял, что мёд всегда будет пользоваться спросом. Пушнина, зерно и другие статьи дохода тоже никуда не делись.

— Что с пожаром? — спросил я у Григория.

Григорий помрачнел.

— Егор, кузнец твой, подмастерье себе взял по весне. Парнишка ретивый, — он резко махнул рукой. — В общем, ночью прибежал в кузню один. Выслужиться хотел, показать, что и сам управится. Раздул горн, да с мехами не совладал. Уголь сыпанул и там полыхнуло.

— Люди погибли?

— Бог миловал. Кузню спалил да два сарая рядом. Дальше не пустили, ветра не было, и народ сбежался быстро. Водой залили всё быстро.

Я покачал головой.

— Наказал?

— А то, — усмехнулся невесело Григорий. — Двадцать плетей ему лично всыпал.

Я кивнул. По нынешним меркам, такое наказание было даже очень мягким. Парень дурак, но дурак без злого умысла, и людей не сгубил. А было бы иначе…пустить красного петуха, это одно из самых страшных дел, какие можно учинить. Деревни строят деревом, города строят деревом, и один такой вот ретивый дурак с раздутым горном способен за ночь оставить без крова сотни. За поджог, даже нечаянный, если гибли люди, голову снимали без долгих разговоров. И никто бы не назвал это жестокостью. Огня здесь боялись больше татар.

Великий князь вышел в гридницу ближе к завтраку. Иван вошёл бодро и за ним тянулись слуги. Двое рынд встали у двери.

Я поднялся первым, остальные тоже встали и поклонились.

Иван кивнул. Взгляд сразу зацепился за Григория и Семёна.

Оба стояли у стола.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, — кто это с тобой?

Я шагнул в сторону.

— Государь, это мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. А это Семён Медведев, мой старый наставник, лучник и сотник в курмышской дружине. Если ты помнишь, князь, мы говорили о них с твоей матушкой.

Григорий поклонился, и Иван посмотрел на отца с интересом.

— Это он бился с ханом Ахматом?

— Он, Великий князь, — ответил я. — А я потом испортил красивый поединок копьём. Поверь, мой отец и сам бы с ним совладал.

Григорий посмотрел на меня и усмехнулся. Все знали, что я врал, но «жест» все оценили по достоинству. Возможно, даже Иван понял, что я таким образом защищаю честь отца. И он, улыбнувшись Григорию, кивнул, после чего сел за стол.

После завтрака мы вышли во двор. Сидеть дома в такую хорошую летнюю погоду никто не хотел.

Я повернулся к рынде, что стоял подле Ивана.

— Позови старшего рынду.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять во двор вошёл воин лет тридцати.

Он поклонился Ивану, потом мне.

— Василий Семёнович Лопухин, боярин, — представился он. — Старший рында Великого князя.

Род был мне знаком. Вроде, из служилых московских.

— Василий Семёнович, — сказал я, — с этого дня ближней охраной Великого князя занимается мой отец, боярин Григорий Осипович Строганов. Ты и твои люди остаётесь при службе. Но распоряжения по охране принимаете от него.

Лопухин посмотрел на меня, потом окинул скептическим взглядом Григория. Было невооружённым глазом видно, что ему это не понравилось.

— В чём дело? — спросил я, ведь этот вопрос был проговорён ещё в Москве. И хоть я лично не говорил с ним, но Мария Борисовна уж точно должна была.

Лопухин чуть поклонился.

— При всём уважении к тебе, воевода, твой отец уже стар. И я считаю, что с охраной князя справимся мы лучше.

Во дворе стало тише.

Григорий стоял у меня за плечом. Я даже не успел повернуться, как он шагнул вперёд.Встал рядом с Лопухиным и тут стало видно, что ростом они почти равны. Только Лопухин был моложе.

— Стар, говоришь? — спокойно спросил Григорий.

Лопухин напрягся.

— Я не хотел оскорбить.

— Хотел, — сказал отец. — Просто вежливо.

Я прикрыл глаза на миг.

— «Ну началось», — подумал я.

Григорий повернул голову ко мне.

— Дмитрий, есть тренировочные сабли?

— Ты же знаешь, что есть, — ответил я.

— Тогда решим просто, — сказал Григорий, повернувшись к Лопухину. — До трёх чистых ударов.

Лопухин усмехнулся, видимо решив, что легко сможет одолеть Григория.

— Согласен, — сказал он.

— Вот и славно, — проворчал я. — А я-то думал, что день начнётся скучно.

Через четверть часа на дворе собрались почти все, кто находился на подворье Бледных.

Иван стоял у крыльца. Рядом Ярослав с Софьей, Холмский, Шуйский, Пронский. Тесть вышел с Ольгой. Слуги жались у стен. Дружинники на стене тоже ждали представления.

Я помог отцу надеть кольчугу и поправил ремни, после чего встал рядом с Иваном.

Григорию принесли тренировочную саблю и круглый щит. Лопухину тоже. Деревяшки были добрые, обтянутые кожей. Чтобы кости не дай Бог никто не сломал. Так сказать, на случай, если у кого-то удар получится через чур неудачным… или удачным, тут с какой стороны смотреть. Но я бы хотел, чтобы всё без травм обошлось.

Григорий проверил хват тренировочного клинка, разок крутанул кистью. Поправил ремень на щите и встал в стойку.

Я перевёл взгляд на Лопухина. Ноги он выставил правильно, щит не провалил, сабля на линии. Видно было, что человек не только возле дверей стоял.

Ярослав тихо присвистнул.

— Рында-то, кажись, с опытом

— Ага, но так отцу будет только интереснее.

— Ты за него не боишься?

Я посмотрел на шурина.

— За рынду? — усмехнулся я. — Чуть-чуть.

На что Ярослав хмыкнул.

Я наклонился к Ивану, сказал, чтобы он распорядился о начале. Он кивнул, громко сказал.

— Начали!

Григорий не стал выжидать и сразу пошёл вперёд. Сделал короткий подшаг, при этом щит немного отвёл в сторону. И нанёс удар саблей сверху вниз. Лопухин принял на щит, ушёл вправо, попытался ответить в плечо.

Отец уже был там, где ему нужно.

Стук дерева о кожу, и Григорий наносит ещё один удар. Лопухин отступил, тогда как Григорий перешёл в наступление. Он буквально забирал пространство, прижимая противника в сторону. Лопухин понял это быстро и ушёл в оборону. Щит у него работал хорошо, сабля ловила удары. Но дышать он начал чаще.

Григорий бил в щит. Отводил своей саблей саблю противника. Но пока нанести удар не получалось.

Потом Лопухин поймал момент.

Когда отец чуть перенёс вес вперёд, рында резко нырнул вбок и хлестнул саблей по ноге. Но оказалось Григорий только этого и ждал. Он буквально подпрыгнул над саблей и, приземлившись, крутанулся на одной ноге и ударил в грудь. Благо кольчуга заглушила удар.

— Раз! — крикнул я.

Лопухин отскочил и в глазах промелькнуло удивление. Он усмехнулся и поднял саблю, тем самым говоря, что готов продолжать.

Однако теперь Григорий действовал иначе. Лопухин попытался повторить уход в сторону, но отец не дал. Подрезал направление шагом. Сабля ударила в щит рынды так, что тот качнулся. Второй удар пришёлся в край сабли. Дерево клацнуло.

И в этот момент Григорий резко врубился щитом, ударяя Лопухину в плечо.

Тот отлетел на шаг, колено у него дрогнуло. Сабля выпала из руки. Рында попытался поднять саблю, но пальцы не слушались. Плечо ему отбило знатно. Не сломало, скорее всего, но мышцы сразу сказали владельцу, что на сегодня хватит.

Григорий остановился.

— Продолжим? — спросил он.

Лопухин попробовал поднять саблю ещё раз.

— Нет, — выдохнул рында.

— Ну, думаю, никто не скажет, что мой отец стар?

Несогласных больше не было.

Григорий, тем временем, подошёл к Лопухину. Взял его за здоровое предплечье.

— Хорошо держался, Василий Семёнович.

Тот, придерживая ушибленное плечо, улыбнулся.

— Спасибо за науку.

Я подошёл к ним, посмотрел на рынду.

— Отец теперь старший по охране. Ты остаёшься при нём. Твои люди тоже. Плечо покажи Фёдору, пусть посмотрит. Если начнёт сильно пухнуть, скажешь мне.

Лопухин кивнул и поклонился Григорию.

— Прости за слова, боярин.

Григорий улыбнулся.

— Ничего. Молодой ты ещё, но, если хочешь, пока в походе будем, я тебе покажу пару ухваток.

Лопухин кивнул и покинул подворье.

— Неплохо сражался, — похлопал я его по плечу.

Он хмыкнул.

— Почти каждый день тренировался, — чуть тише ответил Григорий. — После поединка с Ахматом, когда чуть Богу душу не отдал… не хочу такого повторения.

Рядом встал Ярослав, и я тут же ткнул пальцем в сторону Григория.

— Вот видишь, дорогой шурин, кто-то улучшает навыки денно и нощно, а кто-то с лавки не встаёт.

Ярослав скривился.

— Ну тише ты, тише. Понял я. Сказал же, исправлюсь.

— Я запомнил.

И тут по двору пронёсся тонкий крик.

— Папа!

Ива летела к Григорию так, будто ей снова было пять лет. Она прыгнула на отца. Григорий поймал её легко. Будто она ничего не весила. Обнял крепко, поднял, поставил на ноги и осмотрел.

— Папа!

Она снова обняла его. Григорий погладил её по голове.

— А я надеялся, что в Москве у тебя воинская дурь из головы выйдет.

Ива сразу отстранилась.

— Это почему это?

— Потому что жизнь там другая.

— И что? Я тоже другая?

Григорий посмотрел на её лук за спиной.

— Нет, — сказал он наконец. — Ты наша… Строганова.

Ива моргнула.

— Тогда чего ворчишь?

— Потому что отец. Мне положено.

Ива довольно фыркнула. И Григорий, усмехнувшись, снова притянул её к себе.

— Рад тебя видеть, дочь.

— Ты где была? — спросил я у Ивы. — Тут наш отец старшего рынду по земле успел повалять… самое интересное пропустила.

— Правда? — с обидой спросила Ива и, кажется, только сейчас увидела на Григории кольчугу, тренировочный щит и клинок. — Ну-у, блииин.

Григорий, услышав, как Ива ругается, покосился на меня. Этих словечек, конечно, она понабралась у меня. Он покачал головой, но ничего не сказал.

— Так где ты была? — повторил я вопрос.

— На Искре каталась, — ответила она.

— А кого-нибудь предупредила об этом? — спросил я.

— Я уже немаленькая и…

Григорий тут же строгим тоном сказал.

— Не пререкайся с воеводой. А то нужники будешь от рассвета и до заката копать.

Ива испуганно посмотрела на Григория.

— Я всё поняла и впредь буду предупреждать.

Я усмехнулся и погладил её по голове.

— Вот всегда бы такую кротость показывала, как сейчас.

— Дмитрий, — произнёс Григорий, — ты хочешь сказать, Ива не слушается тебя?

В этот момент Ива с мольбой посмотрела на меня, чтобы я не ляпнул ничего лишнего.

И мне так стало смешно, что я рассмеялся на весь двор.

* * *

Мы простояли в Нижнем два дня.

За эти два дня мы раскидали обоз на части. Впереди шли разъезды. Дальше лёгкая конница. Потом головной полк с частью арбалетчиков. За ним — пушки, порох и разобранные плоты на телегах. Бревенчатые рамы, жерди, настилы, связки верёвок. Всё отдельно. Чтобы на переправе не тратить время.

За пушками шёл основной обоз. За обозом — полки. Замыкали костромские и часть нижегородских. По бокам, на полверсты, двигались конные дозоры. Каждые два часа смена. Каждый десятник знал, где его люди, где сосед, где телеги с порохом.

Из Нижнего мы выходили вдоль Волги, потом уходили южнее, к сурским местам. Прямо по большой воде идти было соблазнительно, но слишком предсказуемо. Любой татарский разъезд первым делом смотрит утоптанные дороги и берега. А я хотел, чтобы нас увидели, как можно позже.

До первой большой переправы дошли без приключений. К слову, дошли до Суры оставляя наш Курмыш верстах в сорока. Стоял июнь, вода ещё была большая, и в месте, где я планировал перейти вброд, пройти не получилось.

Переправу начали на рассвете.

Сначала пустили конных разведчиков вверх и вниз по течению, потом арбалетчиков на ближний берег. К этому времени собрали первые плоты.

Пушки переправляли отдельно.

Сначала лафет, потом стволы, ящики с ядрами и картечью. Порох переправляли в последнюю очередь и под охраной. Но даже имея заготовленные плоты, за один день пятидесятитысячное войско мы не успели перевезти.

Несколько раз срывало жерди. Один плот развернуло течением, он ударился боком о другой. Мужики заорали, кто-то свалился в воду. Благо успели вытащить.

А татары… они показались на следующий день, когда основные силы уже перешли на другой берег.

В лесу, в двух сотнях шагов от лагеря, наши нарвались на татарского лучника. Один воин из владимирских получил стрелу в шею. Наконечник вошёл сбоку, под челюсть. Когда его приволокли, он уже был мёртв.