Глава 23

Глава 23

До самой зари мы толком ничего не знали о том, что творится в стане противника. Расстояние было большим, и только ветер доносил до нас обрывки криков, как и виднелись редкие вспышки огня. Я стоял на холме, кутался в кафтан и думал о том, что ночь выдалась длинной.

Но любопытство было сильнее сна.

К утру на холм подтянулись многие воеводы, среди которых выделялись Шуйский, Холмский и, разумеется, Великий князь Иван Иванович. Тут же были и братья Рюриковичи.

Когда свет наконец лёг на поле, я поднёс к глазу подзорную трубу.

Сначала было ничего не видно. Разношерстное скопление шатров, дым и мелкие копошащиеся фигурки. Но вскоре глаз привык, и я невольно подался вперёд, наводя трубу на холм.

Шатёр стоял… но не весь. Половина его обвисла, виднелись следы обугленной ткани и деревянного каркаса. Рядом валялось что-то, телеги опрокинуты, и люди суетились вокруг…

— Попали, — выдохнул я.

Я передал трубу Ивану. Тот вцепился в неё обеими руками.

— Куда смотреть? — спросил он у меня. Я показал ему пальцем, и он, кивнув, припал к окуляру.

— Кхм-хм, — произнёс Шуйский. Прошло не меньше двух минут как Иван забрал трубу в личное пользование, а всем было тоже интересно посмотреть, что творится у татар. — Князь, прошу, дай тоже глянуть? — Иван с явной неохотой передал трубу. И стоило Алексею ей завладеть, как он сказал. — А ведь и правда аккурат накрыли.

Потом трубу взял Холмский.

— Если кто из братьев там ночевал… то считай, что войне конец, — сказал он, покачав головой.

Отвечать я не стал, потому как прекрасно понимал, что если там был Ибрагим, то Халиль сам войско в бой не поведёт. Как бы не хорохорился Халиль, но больше власти было у Ибрагима. И вряд ли у Халиля получится удержать власть над войсками Ибрагима. То же самое можно было сказать и про вариант, если там был Халиль… вот только этот хан привёл своего сына, а значит есть вероятность, что сын попробует продолжить дело отца…

И тут открывается масса вариантов, лучший из которых, для нас, разумеется, где войска и родичи передрались меж собой.

Вот только мы пока не знали был ли там кто… Поэтому оставалось только мечтать.

Я оставил на холме несколько дружинников, которым оставил трубу и приказал посменно следить за тем, что творится в стане противника, после чего отправился к себе в шатёр, немного передохнуть.

Ближе к полудню меня разбудили, и я принялся за обычные дела. А именно принимал воевод, что отвечали за разъезды и караулы, выслушивал доклады. Кто кого видел, где прошёл татарский дозор, куда увёл коней. Всё то, без чего войско долго не проживёт. И в этом вопросе я полагался только на себя.

Я сидел в шатре. Один доклад, второй, пятый. Судя по докладам, всё было в порядке. Но идиллию сломал Ярослав.

Он подошёл не так, как обычно. И одного взгляда хватило понять, что что-то произошло.

— Дмитрий, — сказал он, — трое моих не вернулись с заставы у болота. Сменщики пришли, а там пусто. Кони, следы… и всё.

Я поднялся из-за стола.

— Следы куда ведут?

— Мои сказали, что к болоту, но среди них не было следопыта.

Недолго думая, я приказал позвать Семёна. Тот появился через несколько минуту, выслушал, кивнул и, ничего не спрашивая, направился на выход.

— Возьми пятёрку, — бросил я ему вслед. — И не лезь к их лагерю.

— На месте разберусь, — не оборачиваясь отозвался он.

Я нахмурился. То, как ответил Семен, мне не понравилось. Я уже привык, что мои приказы выполняются безоговорочно… но с Семеном была другая ситуация. Он был моим другом, и поэтому ему было простительно. Мысленно махнув рукой, я не стал его останавливать.

Не прошло и пяти минут, как с улицы кто-то закричал. А выйдя из шатра я понял, что кричали с холма.

Оттуда воин махал рукой в сторону вражеского стана.

— Что там? — спросил я у воина, подойдя ближе.

— Шевеление, боярин! — донеслось сверху. — Из лагеря выходят!

Я взбежал на пригорок, выхватил трубу у дружинника и мне сразу стало понятно, куда подевались трое Ярославовых воинов.

Они были живы. И судя по всему… пока живы.

На центр поля выезжали на конях целые и невредимые Ибрагим и Халиль. Что значило, что ночные стрельбы их так и не достали.

За ними шло батыров сорок, которые погоняли троих пеших копьями, тыкая их в спины, заставляли спотыкаться… упавших били хлыстами, пока те не вставали.

Я и без трубы знал, чем это кончится. Они привели их сюда не для торга. А вели на убой… на виду у всего войска, чтоб каждый смотрел и запоминал.

— Барса седлать! — крикнул я, ещё на что-то надеясь.

Но татары уже встали в центре, там, откуда их видела вся наша линия. И по тому, как они спешивались, как раскручивали верёвки, я понял — не успею.

— Что они собираются делать? — раздался звонкий голос, и повернув голову я увидел Ивана.

— Великий князь, — сказал я, заслоняя ему вид, — тебе это видеть ни к чему.

Он нахмурился и попытался обойти меня. Я шагнул вбок, вновь перекрывая обзор, и выразительно посмотрел на Григория.

— Зачем ты его привёл? Ему такое рано.

Григорий скривился, будто я ему на рану надавил.

— Великий князь приказал.

— Великий князь много чего может приказать, — проворчал я, понимая, что Григория винить не в чем. Это я уже привык к замашкам юного князя. А он нет. Поэтому я снова повернулся к Ивану. — Князь, поверь моему опыту. То, что сейчас будет, не для тебя. Рано тебе такое видеть.

— Я должен видеть, — упёрся он. — Я их сюда привёл. Я воевода…

— Ты не воевода, ты Великий князь, — отрезал я. — А это разные вещи.

За моей спиной, на поле, татары уже привязывали концы верёвок к сёдлам. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пленники подняли головы и посмотрели в нашу сторону. На своих. На нас. И понял, что вот сейчас будет совсем плохо, и мальчишке это видеть нельзя ни за что.

Дмитров и Меньшой подвернулись как нельзя кстати.

Они подошли посмотреть, что за суматоха, и мне хватило одного взгляда. Просто прямого взгляда через голову Ивана. Эти двое были битыми мужами и в объяснениях не нуждались.

Они не сказали ни слова. Просто шагнули, взяли Ивана за плечи с двух сторон и развернули в сторону его шатра.

— Пойдём, племянник, — сказал Юрий. — Покажу тебе свою саблю! Говорят, великий мастер из дальних стран ковал из железа, что с неба упало.

— Пустите! — Иван рванулся, но куда там. Две тяжёлые руки держали крепко. — Я приказываю! Я Великий князь! Дмитрий Григорьевич, скажи им!

Я промолчал. Молчал и Григорий. Молчали рынды, что пошли следом. Иван ругался, поминал отца, грозил, дёргался, а его всё вели и вели прочь, мимо шатров, и голос его постепенно тонул в лагерном шуме.

Я выдохнул. Хоть это успел. Пацан возненавидит меня на пару дней, а после остынет. Но лучше пара дней обиды, чем эта картинка перед глазами на всю жизнь.

Ведь как бы Ивана не учили, он рос, если так можно сказать, в четырёх стенах. К слову, отчасти я согласился его взять с собой, чтобы он поучился жизни и посмотрел на то, чем и кем придётся править не понаслышке, а увидев собственными глазами.

Рядом со мной осталась одна Ива.

— Сестра, — обратился я к ней. — Тебе тоже рано такое видеть. Иди.

— Я воин, — сразу ответила она.

Я посмотрел на неё. И-и, честно, спорить совершенно не хотелось. Ива росла в Курмыше и видела смерть собственными глазами. У неё был сильный характер… нечета многим мужам.

Четырнадцать лет, справный доспех, с правой стороны лук на поясе, а с левой — кинжал. Если забыть, что она девушка, то слово воин, это как раз-таки про неё.

— Уверена? — спросил я. — Это тебе не на площади смотреть, как разбойников вешают. Те чужие… а это воины. С такими же, как они, ты вчера могла у одного костра сидеть. Или же в бою бы тебе спину прикрыл.

Она не пошевелилась.

— Я останусь, если ты не против.

Я ненадолго задумался. На поле уже всё было готово, я слышал, как татары загомонили, заулюлюкали, подзадоривая коней и ещё больше пугая наших воинов.

Я тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Оставайся. Но я тебя предупреждал.

Она кивнула и, сделав шаг, встала рядом со мной.

С момента, как мы увидели наших воинов, погоняемых копьями, прошло немного времени. Не больше трех-четырёх минут.

Будь у нас конница наготове сабель в тридцать можно было попробовать поспешить к нашим на помощь. Может тогда татарам ничего бы не оставалось делать, как быстро закончить показательную казнь.

Татарам же было важно, чтобы мы видели… чтобы посеять страх.

Они растащили коней в стороны, по двое на каждого пленника, и натянули верёвки так, что руки нижегородцев вывернуло в плечах. Я слышал, как один из наших закричал…

Потом батыр на синем коне свистнул, и всё началось.

Кони рванули в разные стороны. Верёвки натянулись струной, и тело первого пленника выгнуло дугой. Мне казалось я видел, как плечо вышло из сустава, кожа на груди лопнула. Воин ещё орал… Кони упёрлись, осаживаемые всадниками, потом снова дёрнули, и рука оторвалась с куском бока. Хлынули брызги кровь… а тело упало, дёрнулось пару раз и затихло.

Второго рвали дольше. Ему не повезло, верёвки держались, тело тянулось, а порваться никак не хотело. Татары гоготали, нахлёстывали коней.

— Суки… — вырвалось у меня. В этот момент я увидел, что ко мне наконец-то подвели Барса, но уже было поздно.

Настала очередь третьего и его конец был быстрым…

— Урусы, — прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, — кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!

После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.

Я повернулся к Ярославу.

— Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.

— Хорошо, — сказал он.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…

Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.

Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.

— Ну что, — сказал я, — не пожалела, что в поход пошла?

Она подняла на меня глаза.

— Зачем они их убили? Они же были безоружны.

— Потому что это война, — ответил я. — Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. — Я сделал паузу, немного подумав. — Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость — она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.

— Это несправедливо, — сказала Ива.

— Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. — Я немного помолчал. — Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.

— Но татары сами вечно к нам ходят, — она нахмурилась. — Жгут, в полон уводят.

— Верно, — кивнул я. — Мы пришли, чтобы одной войной избежать десяти. Чтобы лет через сто никто на Суре не вздрагивал от слова «татарин». Хотим присоединить казанцев. Сделать так, чтобы они стали с нами одним народом.

Ива задумалась, потом покачала головой.

— Я такого даже представить не могу, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Поверь. Пройдёт сотня лет, может, больше, может, меньше… и наши народы срастутся. Будут одну кашу есть да одних детей крестить. Просто на это нужно время. Много времени. Больше, чем ты или я проживём.

Она помолчала, глядя на поле, где люди Ярослава уже накрывали тела рогожей. А потом задала очень интересный вопрос.

— А когда мы будем воевать с другими странами, — задумчиво проговорила Ива, — как мы сможем доверять казанцам? Вдруг они нам в спину ударят?

Я помолчал, подбирая слова.

— Будет нелегко, — медленно сказал я, — и, наверное, поначалу никакого доверия не будет. Любой завоёванный народ сперва ненавидит. Это нормально. Глупо ждать, что вчерашний враг сегодня улыбнётся.

— Тогда как?

— А вот так. — Мы прошли к моему костру, где холопы уже готовили завтрак. И, сев на самодельные лавки, я продолжил. — Завоевать землю саблей легко, но удержать саблей — нельзя.

— Тогда как? — снова спросила Ива.

— Был один народ далеко на юге, — я имел в виду римлян, но ей это название ничего не сказало бы, — огромное царство построили. И держали его не только мечом. Они побеждённым давали то, чего у тех раньше не было. Дороги. Торговлю. Закон один для всех… что для своего, что для чужого. Знатных людей покорённой земли не вырезали под корень, а звали к себе. Давали чины, давали место подле правителя. И через два-три поколения внук побеждённого уже считал себя своим. Кровь та же, а в голове — уже наше.

— Значит, надо их подкупить, — недоверчиво сказала Ива.

— Не подкупить. Сделать так, чтобы им с нами было выгоднее, чем против нас. — Я немного помолчал. — Знатному казанцу что нужно? Чтобы земля его осталась за ним. Чтобы сын его при дворе ходил не последним человеком. Чтобы веру его не трогали без нужды. Дашь ему это, и он сто раз подумает, прежде чем ножом в спину бить.

Ива внимательно слушала.

— А кто из их знати самый верный окажется, — продолжил я, — того и приближать. Пусть другие видят, что за службу честную есть возможность подняться. А за удар в спину… потерять голову и род. Иными словами, надо стараться вести себя по правилу кнута и пряника, сестрёнка. На одном кнуте долго не проедешь, люди озвереют. Одним пряником… на шею сядут. Надо стараться, чтобы всё вместе было.

— А если всё равно ударят?

— Кто-то ударит, — честно сказал я. — Всегда найдётся дурак или гордец, которому свобода дороже сытой жизни. Таких будем ловить и громко казнить. Но если большинству жить под нами окажется лучше, чем грызться между собой да в набеги ходить… большинство нас и удержит. Сами своих смутьянов выдадут. Народ он ведь не за свободу горой стоит. Он за сытость да за покой.

— И это всё? — спросила Ива.

— Ты о чём?

— Ну-у, я слышала, что в далёких землях есть княжество и там вроде государя Влад зовут. Он пока маленьким был жил в Османской империи.

Память примерно уже нарисовала о ком говорит Ива. И честно, я даже представить не мог, что живу в одно время с очень известным Владом Цепеш (Колосажателем).

— Откуда ты про него слышала? — спросил я.

— На торге, от купцов, — ответила Ива.

— И что говорят о нём?

— Что судьба у него не простая и что он сидит в плену у венгров уже восемь лет.

— Вот оно как… — задумчиво произнес я, сделав зарубку в памяти обязательно напрячь Глава узнать о нём поподробнее.

Вспомнив с чего начался разговор, я понял, что хотела спросить Ива.

— Да, ты права, заложники тоже помогают привести к покорности завоеванные страны. Возьмёшь сына знатного на «воспитание» к великокняжескому двору, и отец десять раз подумает стоит ли воду мутить. — Заметив, как скривилась Ива, добавил. — Да, это грязно, но таковы правила, по которым живут все правители. И, если понадобится, Великая княгиня и Иван тоже так будут поступать.

Разговор с Ивой я считал законченным, и мы зашагали к шатру Ивана. Тянуть тут было нельзя. Мальчишка обиду затаит, а потом будет дуться. А мне его расположение нужно было больше, чем ему моё. Так что лучше сразу прийти, объясниться и постараться перевести всё в шутку… пока обида не пустила корни.

Но мы не успели дойти.

Меня перехватил Семён. Он подъехал сбоку, осадил коня и спрыгнул рядом с нами.

— Нашёл, — сказал он. Хоть уже было поздно, но нужно было понять, как это вообще произошло.

— Ну?

— Следы замести пытались. Хорошо пытались, не абы как. — Он указал головой вдаль, где я знал, что располагаются болота, продолжил. — Через топь ведут, там тропка есть.

— Широкая тропка? — тут же спросил я.

— Нет, — Семён качнул головой. — Узкая и на конях там не пройти. Пешему-то осторожно ступать надо, не то с головой уйдёшь.

— Ясно, — с облегчением выдохнул я.

Одной заботой меньше. Конница в спину нам через ту топь не зайдёт, а пешие лазутчики — это мелочь, которую можно прикрыть караулами.

Я повернулся к Иве.

— Иди к Великому князю. И если он серчать будет… а он будет, постарайся сгладить. Уверен, у тебя выйдет.

Ива прищурилась.

— Старший братец, — протянула она таким елейным голоском, что я аж поперхнулся, — на что это ты намекаешь?

— Я… — начал было я.

Но её было уже не остановить.

— Неужто ты хочешь, чтобы я применила к князю женское очарование? — и посмотрела на меня этак невинно, хлопая ресницами.

— «Вот же зараза. Четырнадцать лет, а язык как клинок», — подумал я и уже открыл рот, чтобы осадить, но меня опередили.

Семён положил ей руку на плечо.

— Дорогая моя ученица, — расплылся он в улыбке, от которой у меня самого спину холодком прошибло. Было в этой улыбке, что-то Григорьевское… Он также на меня смотрел во время тренировок с клинком. Тем временем Семён продолжил. — Гляжу я, Дмитрий тебе в Москве воли дал через край. И не по годам ты много знаешь про мужей да жён. Взрослой себя возомнила?

— Ой, дядька Семён, убери руку, больно же! — Ива согнулась, и попыталась вырваться. — Ай-ай! Ладно-ладно, я всё поняла! Больше не буду!

Семён неторопливо отпустил её.

— Смотри мне, — сказал он, и улыбка с лица сошла. — Ещё раз такое из твоих уст услышу — вмиг Григорию доложу. А у него рука потяжелее моей. И он не поглядит, что ты девка на выданье. Розгами отходит так, что пару седмиц в седло не сядешь.

Ива обиженно зыркнула на него, потом на меня… мол, и ты предатель, не заступился, и побежала к шатру Ивана.

Семён покачал головой.

— Распустил ты её.

— Есть такое, — не стал я спорить. И тут же полез защищаться, потому что не привык признавать промахи. — Но скажу в своё оправдание, что до сего дня она ни разу так себя не вела.

— Надеюсь, что так, — хмыкнул Семён.

— К слову, — я понизил голос, — если вдруг обнаружишь, что обувка у тебя с утра сырая. Или рубаха навозом подмарана. Так ты знай, чьих рук дело.

Семён усмехнулся.

— А-а, — расплылся он в улыбке. — Тогда ладно. — И добавил с одобрением. — Вон она какая стала. — Он помолчал, глядя вслед девчонке. — Живая. К слову, не повезло тебе.

Я наклонил голову.

— Это чем же мне не повезло?

— Женихов от неё отбивать замаешься, — ответил он. — Не ровен час, очередь у ворот выстроится.

Я хотел отмахнуться шуткой, но Семён вдруг стал серьёзнее.

— И вот что, Дмитрий. Лучше бы тебе выдать её замуж. Так сказать, поскорее… до того, как Иван поймёт, зачем баба в постели нужна.

Я закашлялся

— Есть из-за чего переживать? — спросил я, помня, что Ива по-моему же приказанию неотлучно с Иваном. А значит на глазах у Григория и Семена.

— Пока нет, — ответил он. — Но лучше бы тебе над моими словами подумать. И Григорий, мыслю, со мной согласится.

Ива была уже очень красивой девушкой. Она расцветала с каждым месяцем. И я понимал, о чём говорит Семен… рано или поздно Иван захочет прибрать её к рукам.

— Я тебя понял, — сказал я Семёну.

А сам подумал, что, по идее, породниться с Рюриковичами и тем самым приблизиться к престолу ещё сильнее, идея интересная. Но желал ли я такой жизни Иве? Точно нет…

Семен кивнул и больше ничего не добавил. А я зашагал к шатру Ивана.

Рынды у входа молча расступились, и я, откинув полог, вошёл.

Иван сидел на лавке и смотрел на меня так, что молоко бы скисло. Рядом стояла Ива и слегка кивнула, заметив меня.

— Ты зачем меня прилюдно опозорил, воевода? — выпалил он, едва я переступил порог. — Я не маленький, чтобы отворачиваться, когда воины мои за отчизну смерть принимают.