Глава 11

Ближе к вечеру мы сидели в кабинете Марии вчетвером: она сама, митрополит, Ощера и я.

Окно было отворено, со двора тянуло тёплым воздухом и слышался стук — плотники сколачивали помост у Успенского собора, на котором завтра поставят домовину (гроб ). Варлаам сидел, сложив руки на посохе, и по нему было видно, что за минувшие сутки он не ложился вовсе. Впрочем, как и все мы.

— Всё сделано, дочь моя, — сказал он Марии. — Тело омыто и облачено, чтецы над ним сменяются. Псалтирь читают без перерыва. Завтра с утра можно устроить проводы.

— Спасибо, владыко, — с облегчением и грустью произнесла Мария.

— Одно не решено, — продолжил Варлаам, чуть повернув голову, — где хоронить будем? В Твери у князей своя усыпальница, в Спасском соборе, там отцы его и деды лежат. Если в Тверь, то надобно засмолить домовину и гнать подводы… лето, дорога долгая. Скажи слово, и я всё устрою так или этак.

Мария ответила не сразу.

— В Архангельском, — наконец сказала она. — Здесь похороним… рядом с мужем моим.

Ощера поднял брови, а Варлаам ничего не сказал, ждал продолжения.

— Он Рюрикович, владыко. Той же крови, что Иван Васильевич, что сын мой. В Архангельском соборе лежат все московские князья от Калиты… и брат Великой княгини ляжет там же, никто мне слова поперёк не скажет. А в Тверь… — она подняла глаза. — В Тверь я его не повезу. Кто ему там панихиды закажет? Кто на могилу придёт? А я хочу, чтобы могила была рядом, чтобы я могла прийти и постоять.

Про то, что через месяц-другой Тверь может перестать быть чужим княжеством, она не сказала ни слова. Но я об этом подумал. И, кажется, не я один… Ощера отвёл взгляд к окну… все услышали недомолвку. Но раз княгиня решила не продолжать эту тему, с расспросами к ней никто не полез.

— Быть по сему, — кивнул Варлаам. — Рака (гробница ) в Архангельском будет готова к утру. Каменотёсов отправлю сразу, как закончим здесь.

Мария кивнула, и тему с похоронами закончили. Дальше речь пошла о мятежниках, и тут разговор был короче некуда.

Судьба Басенка, Шестуна, Лукьянова, дьяка Кривцова и всех, кто резал Тверского, была решена в тот час, когда сотник Окул начал говорить. И вести этот разговор Мария поручила мне.

— Ты начал, ты и заканчивай, — сказала она. — Выжми из них всё, что они знают. С кем ещё шептались, кому письма писали, где серебро на бегство прятали, кто из думных сочувствовал, но не полез. Потом казним при всём народе.

— Сделаю.

— Шуйский днём на их подворья съездил, — вставил Ощера. — Всю родню мятежников взял под стражу. Братьев, сыновей, зятьёв, племянников. Кого в цепи, кого под замок на своих дворах. Я его отпустил домой, к жене. Ксения по нему извелась, да и ему передохнуть надо.

Я был согласен, что Шуйскому надо отдохнуть. Хоть он взялся за голову, но перегибать не стоило — не дай Бог он снова начнёт прикладываться к хмельному.

К теме, почему Мария доверила мятежников мне, то моё имя было отчищено. Никто в Кремле больше не смотрел на меня как на убийцу, признание Окула закрыло этот вопрос наглухо. Но закрыв одну дыру, мы открыли другую… и она была куда шире.

Вся Москва знала, с кем я провёл ту ночь. Моим назначением Мария хотела подчеркнуть, что власть находится в тех же руках, что и прежде. Как и продемонстрировать то, что будет с теми, кто встанет против нас.

Правда, боюсь, пройдёт очень много времени, прежде чем об этом перестанут шептаться на каждом углу. Люди забывают битвы, голод и морозы, но постельные дела великих князей они помнят по сто лет и пересказывают внукам. В моём прежнем мире такое разлеталось за сутки и забывалось за неделю, потому что назавтра случалось что-то новое. Здесь новостей мало. Здесь одну и ту же историю будут мусолить до самого Рождества, а потом ещё год вспоминать.

Я сидел и прикидывал, что теперь будут говорить в Нижнем. Тесть узнает через неделю, и я мысленно отругал себя, что до сих пор не послал гонца к нему, чтобы об этом он узнал от меня.

Так, мне казалось, будет честнее. Конечно же, правильнее вообще было объясниться с глазу на глаз, но я сейчас не мог покинуть Москву.

Я думал, эту тему обойдут сегодня, но не тут-то было.

— Ну а теперь о главном, — сказала Мария, и в голосе не было ни капли смущения. — О нас с Дмитрием Григорьевичем знает весь Кремль и Москва. Я не о том, чтобы это спрятать… поздно прятать. Я о том, что с этим делать. Говорите всё, что думаете. Владыко. Василий Иванович. И ты, Дмитрий.

Она обвела нас взглядом, и я мысленно снял перед ней шапку. Другая бы плакала в подушку и молилась, а эта собрала совет и поставила вопрос ребром, будто речь шла о недоимках по Костроме.

Первым заговорил Ощера.

— Слух бьют слухом, матушка. Пустить другой, погромче. О том, как князя Тверского зарезали бояре, чтобы Строганова на плаху отправить, а следом и тебя от сына отодвинуть. Об этом и так знают, но на мой взгляд стоит специально подогреть именно этот слух. Народ любит, когда злодей выявлен и кровь на нём видна. — И, сделав паузу, добавил: — Ну и крикунов на торгу выпороть парочку, так сказать, для порядка.

— Выпоротый молчит, — сказал я. — А десять других шепчут ещё тише и злее. Порка не поможет, Василий Иванович.

— Тогда что поможет?

— Когда голова Шестуна покатится по помосту, каждый в этом городе усвоит, что великих князей на Руси режут за крамолу, а не за постель. Пусть боятся. Страх память отшибает лучше вина.

Мария кивнула, но по ней было видно — этого ей мало. Она повернулась к Варлааму.

Митрополит долго молчал. Потом снял руки с посоха и положил на стол.

— Я скажу так, как думаю, дочь моя. А ты не серчай.

— Говори.

— Грех у вас есть. Обоим известный, при боярах объявленный. Спрятать его уже не выйдет, а вот забрать у бояр из рук… можно. Пока грех не судим, каждый вправе его судить. Всякий боярин будет тыкать в него пальцем и звать себя защитником чести. А судить надлежит церкви. Так я его и рассужу, — он поднял палец. — Открыто… при народе объявлю епитимью на обоих. Поклоны, пост, молитвенное правило, вклад на храм, всё как положено. Об этом я объявлю на грядущей службе. И с амвона я скажу вот что: грех судим церковью и ей же отпущен, а кто после того берётся судить, тот через голову церкви лезет и на неё руку поднимает.

— И бояре умолкнут? — с сомнением спросил Ощера.

— Бояре не умолкнут никогда, — спокойно ответил Варлаам. — Но одно дело шептать про блуд, и совсем иное шептать против митрополита. Первое безнаказанно. Второе… я найду, как спросить. Настоятелям в Москве велю проповеди читать про осуждение. Про то, что судящий ближнего судит Господа. А кто на исповеди с этим придёт — получит епитимью за осуждение своих правителей. Не за то, что видел, за то, что судил. Думаю, это должно подействовать.

Он перевёл дух и продолжил.

— Это раз. Второе. Великой княгине надобно на богомолье. В Троицу, ко гробу преподобного. По брату панихиду отслужить, вклад дать щедрый, у раки преподобного постоять, поговеть* седмицу. Чтобы весь народ видел вдову в чёрном, а не то, что бояре ему рассказывают. Люди верят глазам.

(Поговеть — значит провести какое‑то время в говении, то есть в особом духовном и телесном воздержании ради подготовки к исповеди и причастию).

— Съезжу, — сказала Мария.

— И третье, о чём я скажу, а вы решайте после, — Варлаам посмотрел на неё, потом на меня. — Церковь второй брак не благословляет так, как первый. Но и не запрещает. Венчают без венцов, с епитимьёй в год. А по чину оба вы вдовые, ни у него, ни у тебя третьего брака не будет. И ни один канон о том, что вдова князя не может выйти за боярина, мне неведом. Не первая ты на Руси княгиня, что во второй раз замуж собирается, и он не первый вдовец. Придёт время, сядет Иван на трон, и я вас обвенчаю. И грех уйдёт из разговоров, потому что мужа и жену судить не за что.

В кабинете стало тихо.

Я сидел и мысленно пересчитывал. Епитимья открытая — это я проходил, когда признавал Анфису. В тот раз владыка Филипп взял с меня сорок пять рублей серебром вместо тяжкого поста. Интересно, во сколько нынче встанет грех с Великой княгиней. Подозреваю, что подороже…

А насчёт венчания… Варлаам сказал именно то, о чём Мария при Анне обмолвилась между делом. Только теперь это прозвучало не как шутка. Вот только получалось, что без меня меня женили.

— Что скажешь, Дмитрий? — наклонив голову спросила Мария.

Честно, если бы не убийство Тверского, я бы подумал, что Мария всё спланировала заранее. При этом я прекрасно понимал, что, когда она призналась о нас, её единственная цель была спасти меня.

— Скажу, что лучшего никто из нас не придумал, — не стал высказываться против. Женить меня завтра никто не собирается, а как дальше жизнь ляжет, никто не мог предсказать. В общем, я сделал вид, что на всё согласный. — Епитимью приму, какую наложишь, владыко. О венчании… — я посмотрел на Марию. — Обсудим, когда Иван сядет на стол… не раньше.

— Не раньше, — на мой взгляд, как-то легко согласилась Мария.

Больше никто ничего не смог предложить и все текущие вопросы были разобраны. Поэтому на этом мы закончили.

Когда мы поднялись. Варлаам благословил княгиню, Ощера поклонился, я тоже пошёл к дверям… и уже у порога обернулся.

Мария стояла у стола. Она глянула на меня, показала глазами на стену — ту, за которой шёл тайный переход. Потом ткнула пальцем в мою сторону. А потом двумя пальцами изобразила, как человечек идёт.

Стена и я, идущий к ней.

Всё ясно: ночью она ждёт меня у себя. Я просто кивнул, на что она слегка улыбнулась, махнула мне рукой, мол, выметайся.

В переходе Ощера тут же откланялся (дела, грамоты, дьяки) и ушёл в сторону приказов. Мы с Варлаамом остались вдвоём и пошли рядом, не торопясь.

Некоторое время шли молча.

Я же смотрел на него и думал, что почти двенадцать лет назад этот человек приезжал в Курмыш проверять меня на колдовство, когда я спас Глеба Ряполовского от стрелы в шее. Жизнь сделала огромный скачок… ведь сегодня он же предлагал обвенчать меня с Великой княгиней.

— Владыко, — сказал я. — Что с теми пятерыми? С Феогностом и остальными.

Варлаам не сбился с шага.

— Господь, за грехи их тяжкие, прибрал их к себе. Упокой, Господи, души рабов твоих, и прости им, елико согрешиша словом, делом и помышлением.

Он перекрестился, и я сделал то же самое.

Лезть в дела церкви я не собирался, по крайней мере, в этом вопросе. Уговор был, владыка его выполнил, а как именно, меня не касалось. У церкви свои подвалы и свои способы. Пока мы работаем на благо Руси, меня это устраивает. Конечно же это не значило, что я собираюсь оставлять всё также, но пока бороться против церкви и бояр, чтобы собрать власть в руках князя, было чревато.

— Спокойной ночи, владыко.

— Спокойной… — он усмехнулся одними глазами. — Хотя, кому я это говорю, –

и пошёл к себе, постукивая посохом.

* * *

Ночью я был у Марии.

Что происходило первые часы описывать не стану. Скажу только, что Великая княгиня за минувшие сутки знатно перенервничала… и всё эти эмоции требовали выхода, так что почти четверть часа мы лежали, восстанавливая дыхание.

Мария повернулась ко мне на бок.

— Тебе лучше завтра, после похорон, уехать к себе на московское подворье.

— Ты думаешь?

— Да, — сказала она. — Я направила к Ивану Улиту.

Я повернул голову.

— Ту, о которой ты говорила? Служанку?

— Хотела через два месяца, а после нашего с ним разговора решила не тянуть. Ему сейчас нужна своя тайна. Глядишь, он к тебе остынет быстрее… но всё одно будет лучше, если ты какое-то время поменьше станешь мелькать у него перед глазами.

— Понял, — согласился я с её доводами. — Завтра после похорон уеду.

— Ты не обиделся?

— Нет.

— Обиделся, — сказала она. — Я же вижу.

А я не обиделся, вообще ни капли. Более того, я считал, что она всё сказала правильно. Пацану тринадцать, у него убили дядю, мать призналась в связи с человеком, которого он считал наставником… а тут этот человек каждое утро на тренировке, каждый вечер за столом. Конечно, Иван будет закипать. Мне и самому лучше отсидеться в стороне, дать ему переварить. Только Марии показалось иное. Она умела читать по моему лицу многое, но тут промахнулась. Спорить и убеждать я не стал.

Её ладонь легла мне на живот. Погладила, и пошла ниже. Я закрыл глаза, а Мария уже перебиралась ко мне в ноги, и волосы её рассыпались по моим бёдрам…

Скажу так. Извинения я принял со всей распростёртой душою.

* * *

Похороны, как было заведено на Руси, проходили утром.

Колокол Успенского собора ударил на рассвете. Один удар… долгая тишина… второй. Так звонят по князьям. К этому звону присоединились колокола Архангельского, потом Благовещенского, а следом за ними, за кремлёвской стеной, отозвались посадские церкви, одна за другой, пока весь город не загудел.

Домовину (гроб ) вынесли из дворца на плечах. Дубовая, обитая чёрным бархатом, а сверху покров с вышитым крестом. Несли Холмский, Шуйский, князь Бельский и трое тверских бояр из свиты покойного. Я на ту сторону не пошёл. Подойти к домовине сейчас, значило дать каждому в Кремле лишний повод для косого взгляда, а поводов и без того хватало.

Двор от дворца до Архангельского собора был выстлан народом. Стража стояла редкой цепью, а за ней плотно, плечо к плечу, дворня, посадские, купцы в тёмном, бабы с детьми на руках. Пускали всех, кто пришёл проститься — так велела Мария. Хоронить брата при пустом дворе, будто стыдясь, она не пожелала.

Шли медленно. Впереди дьякон с крестом, за ним певчие, и низкий их распев ложился на редкие удары колокола.

За домовиной шёл Иван.

Один. Позади него, в двух шагах, Воислав, а по бокам, чуть отставая, Ильдар и Ива. За ними Мария и Анна, обе в чёрном, под платами по самые брови. Мария смотрела перед собой, а Анна плакала, и сестра держала её под локоть.

Дальше шли мы. Митрополит с клиром впереди, потом князья и думные бояре. Тверская свита шла отдельной кучкой и лица у них были такие, будто это их всех сейчас понесут отпевать. Они тоже понимали, что на Тверской самостоятельности поставлен крест.

Я шёл среди бояр, не впереди и не сзади. Рядом Лёва, Глав. Ратмир с курмышскими стоял вдоль пути.

Наконец мы остановились. Ощера, Бельский, Холмский и Шуйский, после того как поставили домовину у собора, встали в двух шагах от Ивана.

В Архангельском соборе уже стояла рака (гробница ): белокаменная, только что вытесанная, у южной стены, в ряду с прежними князьями. Домовину поставили перед ней на помост. Варлаам служил сам, и голос его в этом соборе, где под каменными плитами лежали Калита, Донской и все, кто был между ними и Иваном Васильевичем, звучал негромко.

— Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего…

Хор подхватил. Дым кадила потянулся к сводам.

Иван стоял у самой домовины, справа. Мария с Анной слева. Митрополит в изголовье. Дальше полукругом стояли князья и бояре. А я встал у столпа, чуть в стороне, и то, что я делал это нарочно, поняли все.

И вот тогда на нас начали смотреть.

Не в лицо, разумеется. Так не смотрит никто. Взгляд мазнёт по тебе, а ты уже знаешь, что тебя разглядели. Тверские бояре не смотрели вовсе, они стояли и глядели на своего мёртвого князя, и это было хуже всего. Боярыни за спинами мужей перешёптывались через плат. Одна старуха — я её не знал, но кафтан на муже был добрый, из думных, — когда Мария повернулась поклониться Варлааму, быстро перекрестилась. Так крестятся, когда мимо проходит что-то нечистое.

Мария не увидела… или сделала вид.

Молодые смотрели иначе. Двое парней из шуйских дружинников у дверей глядели на меня с открытым любопытством, а один ткнул другого локтем. Ильдар… ну, Ильдар смотрел так, как смотрел бы всякий парень его лет, который вдруг узнал, что взрослые тоже люди. Ива, стоявшая при Иване, повернула голову и нашла меня глазами, и в её взгляде было простое: «держись, братец». Я чуть заметно кивнул.

А Иван на меня не посмотрел ни разу.

Служба шла долго, как и положено по князю. Потом домовину опустили в раку, и Варлаам бросил первую горсть земли, а за ним Иван, потом Мария, потом Анна… Анна при этом едва не осела, но сестра удержала её за плечи. Мария же за всю службу не проронила ни слезинки. Стояла бледная, губы сжаты, и держала сестру. Каменотёсы задвинули плиту, и скрежет камня о камень прошёл по собору от стены до стены. Тверские опустились на колени всей свитой, прямо на каменный пол, и стояли так, пока пел хор.

Последним от раки отошёл старик из тверской свиты. Седой, в кафтане, который знавал лучшие годы. Он положил ладонь на плиту и держал её там долго, потом что-то сказал камню, одними губами, и отошёл.

Я перекрестился в последний раз и вышел из собора одним из первых.

На паперти было светло и тепло, и после кадильного дыма голова слегка кружилась. Двор Кремля был полон народу. Стража, дворня, посадские, которых пустили проститься.