Глава 10

Бой закончился быстрее, чем я успел добежать.

Курмышские, стоявшие на страже у крыльца и у конюшен, кинулись на подмогу раньше меня, им было ближе. Двоих чужаков смяли числом, выбили клинки, ткнули мордами в землю и заломили руки. Когда я добрался, всё уже было кончено. Шуйский стоял, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке; Лёва рядом ощупывал рассечённый рукав (кожу не задело), а двое воинов лежали скрученные, и вокруг сжималось кольцо моих людей.

— Целы? — спросил я на бегу.

— Целы, — отмахнулся Алексей. — Ты глянь лучше сюда.

Он присел на корточки возле одного из скрученных и повернул его ногу за голенище. Лёва наклонился с другой стороны. Оба разглядывали сапог: по краю, там, где подошва сшита с голенищем, просматривалось тёмное пятно. Кровь, если её много, затекает в швы, и оттуда её сложно вымыть.

— Вот и он, — сказал Алексей.

— Это он убил Тверского? — спросил я, уже понимая, что к чему.

— Да, — Шуйский выпрямился. — Мы шли к коням, а тут люди Данилы Дмитриевича как раз добрались с досмотром до боярской челяди. До той, что при господах в Кремле ночевала. Этим двоим велели сапоги показать. Они и повыхватывали сабли…

Я лишь кивнул и посмотрел сверху вниз на скрученных воинов. Они лежали щеками в утоптанной земле, и в их глазах плескался страх.

— В подклеть их, — распорядился я. — Порознь, и Холмскому доложить.

Чуть позже я узнал, что схваченный воин со следом крови на сапоге, служит боярину Басенку и значился сотником его дружины. Вместе с боярином, он убил Тверского, тогда как, князь Шестун стражу от малой палаты отводил.

А уже к вечеру я знал всю картину целиком.

Сотник заговорил ещё до заката, а десятник и того раньше. Сидели они через стенку, слышали друг друга и оттого выкладывали наперегонки, будто от того, кто расскажет больше, зависело, кого потом помилуют. Толмачи при Холмском только и успевали записывать.

Вспомнился момент, как Маша приезжала ко мне в Александрийск и как она мне говорила, что бояре шепчутся, мол, набрал я силы больше положенного.

Я тогда кивнул, и думать про это забыл, потому что у меня дел было по горло, так ещё и Маша перевела тему на стекольные мастерские. Хотела, чтобы я поделился мастерами.

В общем, забыл я о том разговоре напрочь, и как оказалось зря.

А ведь я за эти годы прошёлся по мозолям всей старой Москвы и бояре, разумеется, копили злость. Новыми землями Русь приросла, а уделы не увеличились. Вместо этого поместья, а не вотчины. Так и ещё там землю давали за службу…

Кремлёвская стража, опять же. Я выгнал с постов боярских сынов-рынд и поставил своих, курмышских, и три сотни хлебных почётных мест ушли из-под знатных семей. Ну и напоследок школы, куда садились рядом посадский сирота и сын дворянина. Каждое из этих дел по отдельности можно было стерпеть. Все вместе они складывались для старых родов в одно слово — конец прежнему порядку, при котором родовитость сама по себе кормила.

И трое сошлись.

Никита Фёдорович Басенок — при старом порядке он был бы воеводой по праву крови. При моём он оказался одним из многих, потому что воевать не умел, и когда шли на Великий Новгород отправил малочисленную и плохо укомплектованную дружину.

Князь Василий Васильевич Шестун, Рюрикович ярославского корня. Вотчины его были богаты, родня обширна, а перед казной он с некоторых пор стоял в том же ряду, что и безродный сын боярский.

Третьим был Фёдор Семёнович Лукьянов, и эта фамилия мне была известна лучше других. У него полтора года назад за слухи про моё колдовство, отобрали часть имущества, после чего он затих. Но обида у таких людей не остывает никогда. Как итог, теперь сидит в порубе.

Был у заговора и свой писец. Истома Кривцов, дьяк посольского приказа и каллиграф от Бога. И он же, как выяснилось на допросе, за день до убийства вытащил из моего походного сундука нож.

И случай подвернулся как нельзя лучший, когда я вернулся с отбитыми мастерами.

То, что Тверской едет в Москву, им было известно. И когда я у конюшен, при десятках глаз, сбил его с ног кулаком… для заговорщиков это было всё равно что сигнальный костёр. Лучшего момента было не дождаться и за десять лет. Убей Тверского в эту ночь, и никто, ни один человек в Кремле не станет искать другого убийцу.

Они и не стали ждать.

Кривцов в тот же вечер сел за письмо, которое отнесли в покои Тверского с поклоном: от боярина Строганова, велено передать тихо. Михаил Борисович прочёл… и пошёл. Один, без своих, как и просили.

Дальше вступил Шестун. Ему досталась стража… мои курмышские дозоры, которые ходят переходами всю ночь и мимо которых мышь не проскочит. Силой их было не убрать, подкупом тем более. И Шестун разыграл спектакль. Старый князь, перебравший на ночь глядя, которому стало худо сердцем, — он осел по стене в переходе, шагах в сорока от малой палаты, захрипел, засучил ногами. Дозорные кинулись к нему… а как не кинуться, князь помирает… подхватили, повели под руки до его клети, кто-то побежал за водой. Переход у малой палаты опустел. Ненадолго, но этого времени хватило.

В палате было темно: две свечи, которые Тверской принёс с собой и поставил на стол. Он ждал меня. Когда спрятавшийся сотник Окул вышел из-за печного выступа у него за спиной и зажал его… Басенок шагнул спереди и ударил ножом под сердце. А потом Окул дорезал горло…

Михаил Борисович не увидел ни одного лица. Он умер в темноте, в чужих руках, так и не узнав, кто и за что.

Дальше Басенок работал уже без спешки. Обмакнул палец мёртвого в его же кровь и вывел на полу два слова, буква за буквой. Потом нож бросили у трона: на виду, но не слишком, чтоб нашли, но не сразу. Окулов кафтан, залитый кровью по рукава, свернули и унесли — он предназначался для второго акта.

А дальше по их задумке всё должно было пойти само. Тело находят. Надпись читают. Вспоминают драку у конюшен. И меня вяжут… а там нож опознают, кафтан «найдут», и к обеду я стою на плахе, и нет больше Строганова.

Одного они не учли. Того, что этой ночью мне будет с кем коротать время.

Когда Мария Борисовна встала между мной и стражей и сказала при полной палате то, что сказала… их план посыпался. И началась импровизация. Крик про блудницу из-за боярских спин… я ведь искал тогда крикуна и не нашёл… это был Лукьянов. Он же качнул толпу на бучу, рассчитывая, что в свалке кто-нибудь дотянется до меня или хотя бы до княгини. Вместо этого мои воины повязали всех орущих скопом.

В то же время Шестун и Бесенок вели переговоры с церковью.

Ну а дальше всё и так ясно. Если честно признаться, план был средним. Но в это время он мог сработать, потому что любовью боярской я не пользовался, и даже зная, что невиновен, большинство хотело видеть меня на эшафоте.

POV

Мария Борисовна вошла в комнату сына, когда за окнами уже стемнело.

Ильдар и Ива сидели у стола, гоняя тавлеи. Вернее, доска стояла между ними для вида, а глядели оба куда угодно, только не на неё. Иван стоял у окна спиной ко всем. Мария сделала лёгкий жест рукой… оба поднялись, поклонились и вышли, притворив дверь.

Они остались вдвоём.

— Давай поговорим, — сказала Мария.

— О чём говорить? — не оборачиваясь, ответил Иван.

— Ваня, — она постаралась произнести имя сына так мягко, как только умела. — Я хотела с тобой объясниться.

Он повернулся. Тринадцать лет, а глаза взрослые, и смотрели эти глаза с вызовом.

— Ты его любишь? — спросил он.

— Да, — ответила Мария и тут же добавила. — Но тебя, Настю, Елену и Тиму я люблю больше всех на свете. Больше него. Больше жизни. Это ты знай твёрдо.

Иван отвёл взгляд. В комнате на некоторое время настала тишина. Мария не торопила. Она ждала, сложив руки, и смотрела на сына: на упрямый разворот плеч, на отцовскую манеру задирать подбородок.

— Скажи, — наконец спросила она, — на что ты обижаешься? Только честно.

— На то, что ты отца забыла, — глухо сказал Иван. — Он в земле лежит, а ты… все эти годы я думал, ты по нему горюешь. Ты в чёрном ходила. Ты плакала на панихидах, я видел. А выходит… выходит память его для тебя ничего не стоит. Раз ты с другим.

Сказав это, он отвернулся.

— Я любила твоего отца, — сказала Мария, — и до сих пор вспоминаю о нём с большой любовью.

И про себя отметила, что врёт напропалую — тот факт, что он хотел её отправить в монастырь, и как кричал на неё, въелись в её память. При этом она помнила, как начинались их отношения, и в них было много тепла. Но потом… потом любовь угасла.

— Тогда почему ты со Строгановым? — Иван резко обернулся.

— Потому что я полюбила и его.

— Разве так можно? — в голосе мальчика прорезалась совсем детская растерянность. — Любить двоих одновременно?

— Разумеется, нельзя, — ответила Мария. — Будь твой отец жив, я бы в жизнь на Строганова не посмотрела. Да и он на меня не смотрел, можешь мне поверить, уж я-то знаю. Только отца твоего нет, Ваня. Почти шесть лет как нет, а мне надо жить.

Она прошла к столу и села, расправив платье на коленях, и продолжила.

— Жизнь, сынок, устроена сложнее, чем в житиях пишут. В житиях всё гладко. Похоронила мужа, ушла в монастырь, молишься до смерти. А у меня на руках оказалось четверо детей и престол, который качался под нами, как лодка в бурю, и целый город людей, которым наша с тобой смерть была бы в радость. Помнишь ли ты первый день после гибели отца?

Иван не ответил.

— Ты был маленький, — продолжала мать. — А вот я всё очень хорошо помню… каждый час. Твои дядья Углицкий и Волоцкой приехали и заявили права на престол. Вернее, Углицкий хотел стать регентом, а Волоцкой его в этом поддерживал. И знаешь, кто тогда встал рядом? — она подняла глаза на сына. — Строганов. Он же за годы до того меня и выхаживал, когда меня травили мышьяком. Ты этого помнить не можешь. — она сделала паузу. — он тогда сутками от моей постели не отходил, поил меня толчёным углём, кормил с ложки, как младенца. Я ему жизнью обязана… дважды.

Она говорила и следила за лицом сына, подмечая, что на имени отца голос надо бы смягчить, на слове про престол — прибавить твёрдости. Иван слушал, и упрямая складка между его бровями расходилась. Мария говорила вещи, смысл которых отзывался в его сердце.

— А после смерти отца, подумай сам, что нас ждало. Мне была прямая дорога в монастырь, и это в лучшем случае. Белоозеро, келья, и мать свою ты больше не увидел бы никогда. А тебя…

Она помедлила, решая, говорить ли мальчику такое, и решила, что он уже достаточно взрослый.

— Тебя, Ваня, скорее всего тихо удавили бы. Годика через два, от внезапной хвори. Чтобы дядья твои посадили на престол собственных сыновей. Так делалось испокон веку, и с князьями почище нас с тобой такое проделывали. — Она сделала паузу. — Это понимала я, это понимал Дмитрий. Вспомни, как дядья привели войска под Москву. И вспомни, кто их разбил. Кто на Девичьем поле добыл тебе твой престол — не мне, тебе.

Иван молчал. Долго. Потом сел напротив матери… впервые за разговор сел… и сказал совсем другим голосом.

— Знаешь, мне дядя Миша, упокой Господь его душу, вчера задал вопрос.

— Какой?

— А не готовит ли Строганов престол для себя?

— Нет, — сказала Мария, не раздумывая ни мгновения.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я наблюдала за ним, — ответила она. — И делаю это внимательно, уж поверь. Сначала как на чужого, потом как на опасного, потом как на своего. Вот тебе случай, Ваня, один вместо ста. Когда под Казанью ему привезли весть, что здесь, в Москве, убили его жену, и убили, якобы, по моему приказу… у него под рукой стояло пятьдесят тысяч войска. Лучшего войска Руси, которое его боготворило. Его тесть к тому часу уже поднимал полки на Москву. Строганову довольно было сказать одно слово… одно… и он вошёл бы в этот город хозяином, и никто бы его не остановил. Воины его любят, за победы и удачу. — Мария немного помолчала. — А Дмитрий остался стоять под Казанью и вернул мне тебя живым. Человек, которому нужен престол, так бы не поступил. Такой случай выпадает раз в жизни, и властолюбец его не упускает.

— Тогда чего он хочет? — спросил Иван. — Все же чего-то хотят.

— Строить, — сказала Мария. — Ему ближе делать то, чего до него не было. Стекло его видел? Воск, водяные колёса, сверлильный станок… дороги. Да и воевать, думается мне, он не любит, Ваня.

— Не любит? — Иван вскинул брови. — Он же лучший воевода Руси.

— Уметь не значит любить, — перебила мать. — Запомни это, пригодится. Он умеет воевать лучше всех, кого я знаю. И после каждой битвы сутками сидит над ранеными, сшивает их, выхаживает. Я считаю, ему ближе лечить, чем убивать. Посчитай сам, что за ним числится. Школы в пяти городах. Лекари, выученные им из монастырских сирот. Дороги, каких Русь до него не видала. На Ивангород на Неве он тоже деньги суживает. Памятник павшим на Суре, где девять тысяч имён резаны по камню, и он два года собственной казны на него не жалел ради того, чтобы каждого простого ратника помянули по имени. Он, Ваня, хочет сделать мир вокруг себя лучше. Для боярина это звучит смешно, я знаю, но дела за него говорят громче.

Она выговорилась, и в комнате снова настала тишина. Иван сидел, глядя на доску с тавлеями, и внутри у него что-то поворачивалось, медленно поворачивалось. Мария поднялась и оправила платье, дошла до двери.

— Мам, — сказал Иван ей в спину.

Она обернулась.

— Я люблю тебя, — произнёс он, старательно глядя в сторону. — Но мне не по душе, что ты и Строганов вместе. Тем более, что бояре…

— Бояре тебя интересовать не должны, — тут же перебила его мать. — Говорить они могут что угодно, покуда держатся в разумных пределах. А решения на Руси принимать вскоре будешь ты один. И ты уже должен был понять, сын, — на них… на большинство из них, положиться нельзя. Этой ночью тебе показали, чего стоит их верность. И это уже не первый мятеж, который видят эти стены… и не последний.

— Но как же без них? — Иван нахмурился. — Бояре испокон веку опора престола. Дед так говорил, и отец…

Мария Борисовна посмотрела на сына долгим взглядом и сказала одно слово.

— Ненадолго.

После чего вышла из комнаты.

В переходе, у стены напротив двери, всё это время стояла молодая девушка. Стояла тихо, как учили: руки сложены поверх передника, глаза опущены. Звали её Улитой и была она из посадской семьи, дочь шорника. Год назад произошло несчастье, и она овдовела, всего через год после свадьбы. Муж её, молодой да весёлый, на Крещение перебрал хмельного на чужом дворе, уснул в санях, не доехав до дома, и к утру замёрз насмерть. Осталась Улита одна… а таких жизнь перемалывает быстро, если их кто-нибудь не подберёт.

Подобрала её Мария Борисовна. Лично, из семи смотренных кандидаток. Выбирала придирчивее, чем выбирают невест, потому что невесту сыну выберет необходимость и политика. А эту выбирало материнское чутьё. Улита была привлекательна, с той спокойной красотой, что не бросается в глаза сразу. Была умна, грамотна, между прочим, отец выучил. И чем-то неуловимо походила на Иву Строганову — разворотом плеч, прямизной взгляда — только мягче и, положа руку на сердце, красивее. Иван должен был клюнуть. Мария знала сына.

Она собиралась подвести Улиту к сыну месяца через два, не раньше… материнское в ней всё оттягивало этот час. Но после нынешнего разговора стало ясно — тянуть глупо. Мальчик, у которого появится своя сердечная тайна, станет куда снисходительней к тайне материнской — это была манипуляция, самая настоящая, и Мария это прекрасно понимала. Но к этому всё одно шло, год раньше или год позже. А сейчас это послужит миру в семье и миру в Кремле… чего же ещё желать.

— Подойди, — негромко сказала она.

Улита приблизилась и склонилась.

— Всё помнишь, что я тебе говорила?

— Помню, государыня.

— Повторю ещё раз, — сказала Мария. — С расспросами к нему не лезь, сам заговорит, когда захочет. Подарков не проси никогда, а станет дарить — тогда принимай. О том, что промеж вас будет, не рассказывай ни одной живой душе, ни подругам, ни матери родной, ни на исповеди сверх нужного. Докладывать будешь мне одной, и только то, о чём я сама спрошу. Будь с ним ласкова, но не липни, он этого не терпит, весь в отца. И запомни главное — он государь. Полюбит — тебе счастье, но, когда охладеет, отпустишь без слёз. А я тебя не оставлю, и дам такое приданное, что выбор из женихов перед тобой выстроится. Но начнёшь себе лишнее выдумывать…

— Не начну, Великая княгиня, — тихо сказала Улита. — Я своё место знаю.

— Вот и умница. Ступай к нему, — Мария подошла и поправила подготовленное для Улиты платье так, что глазу открывался чуть больший обзор… на который Иван обязан был обратить внимание.

Улита слегка покраснела, и когда княгиня закончила, поклонилась и ушла по переходу.

Тяжело вдохнув, Мария пошла к себе в кабинет.

Скоро начнётся подготовка к похоронам. Но не это занимало её голову. Она понимала, что натворила этой ночью. Признавшись при боярах, она спасла Дмитрия от плахи… и подожгла пожар, который теперь пойдёт гулять по всей Руси. В глазах людей она теперь блудница на престоле, и уважение, которое она собирала по крохам десять лет… и людская любовь, и страх, и вера в её правоту… всё это может сгореть в этом огне. И вместе с её именем огонь достанет и до сына.

А значит, надо что-то делать.