Глава 9

Я направился к Сулейман-беку через двор.

Пока шёл, слуга из его свиты соскочил наземь и придержал господского коня под уздцы. Посол слезал неспешно, нащупывая сапогом стремя, и полы халата качнулись, когда сафьян наконец встал на брусчатку. Я подождал, пока он оправит пояс, и только тогда подошёл вплотную.

— Мир твоему дому, Дмитрий-бей, — произнёс он, приложив ладонь к груди и слегка наклоняя голову.

— И тебе мира, Сулейман-бек, — без прикладывания руки к груди, поклонился я. — Как дорога?

— Дорога была поучительной, — он улыбнулся в крашеную хной бороду. — Степь нынче неспокойна. А неспокойная степь учит терпению лучше всякого муллы.

За три года наших дел я усвоил одну вещь: чем глаже стелет Сулейман-бек, тем внимательнее надо слушать.

Взгляд его тем временем прошёлся по двору. Затворённые ворота, удвоенные караулы на стенах, двойной пост у поруба, стража на каждом углу, мои воины повсюду.

— Я видел закрытые ворота, Дмитрий-бей, — сказал он. — В городах, где мне доводилось бывать, такое случается по двум причинам. Либо мор, либо кровь.

— Кровь, — не стал юлить я. Всё одно к вечеру будет знать вся Москва, а к концу недели половина Европы. — Этой ночью в Кремле убили князя Михаила Борисовича Тверского. Брата Великой княгини.

Посол не переменился в лице. Только ладонь снова легла на грудь, а голова склонилась… на этот раз ниже, чем требовал чин.

— Поистине, мы принадлежим Аллаху и к Нему вернёмся, — произнёс он. — Прими мою скорбь, Дмитрий-бей.

— Приму, — сказал я и, сделав паузу, продолжил. — И пойми меня верно, Сулейман-бек… сейчас не лучшее время для переговоров. Кремль заперт, идёт сыск. Дай мне день или два, и мы обо всём поговорим.

— Понимаю, — кивнул он. — Как я не раз говорил, умение ждать входит в моё ремесло. Но и ты пойми меня, Дмитрий-бей. У меня есть вопросы, которые нам следует обсудить. Важные вопросы… прошу не тяни с этим дольше, чем потребует твоя беда.

— Не затяну, — пообещал я.

На этом мы распрощались. Он коснулся пальцами лба, потом груди, повёл ладонью в мою сторону. Я ответил поклоном, и свиту его вывели за ворота Кремля, размещать на посольском приказе, разумеется, под присмотр.

Я смотрел ему вслед и прикидывал. Заказ на «Рыси» и порох был оговорён и наполовину оплачен, тут обсуждать нечего. Значит, что-то бек хотел обсудить ещё. Как вариант, мир Венеции с султаном, о котором писал Олелькович? Барон? Гадать было без толку, а забот у меня и без того хватало.

— «Ладно, потом с этим вопросом разберусь!» — подумал я. После чего развернулся к Лёве и Главу и в несколько фраз вёл в курс дела.

Лёва мрачнел с каждым словом. Глав молчал, ожидая указаний с чего начинать.

— Пошли, — сказал я. — Покажу тебя Великой княгине.

— Меня? — опешил Лёва.

— Тебя. Льва Семёновича Медведева, первого корабельного мастера Руси. Хотя, признаться честно, твоё возвращение, если так можно сказать, не вовремя. И будет омрачено произошедшими событиями.

Он кивнул и только тогда я сообразил, что Лёва прибыл один.

— А где остальные твои? — спросил я у Лёвы по дороге. — Вас же почти три десятка возвращалось.

— Разъехались по домам прямо от заставы. По всей Москве уже известно, что в Кремль никого не впускают и не выпускают. Но от посланного тобой гонца мы знали, что ты здесь, поэтому направились к Кремлю.

Он помолчал, покосился на идущих позади дружинников и наклонился ко мне. Голос упал до полушёпота.

— И как тебя угораздило с Великой княгиней…

— Меня не спрашивали, — перебил я. — И вообще, это не та тема, которую я намерен с кем-либо обсуждать.

— Понял, — Лёва вскинул ладони, будто сдавался. — Молчу. Просто, знаешь… уезжал я от боярина, а вернулся к… — он поискал слово, не нашёл и махнул рукой. — Молчу.

Вот и правильно. Мне за глаза хватало того, что об этом теперь будет говорить вся Москва… от торговых рядов до митрополичьих палат.

Дворцовыми переходами мы поднялись наверх. У дверей стояли двое курмышских, которые при виде меня посторонились.

В комнате за то время, что я ходил встречать сотню Глава, ничего не переменилось.

Мария сидела за столом, в углу на лавке куталась в платок Анна. У окна стоял надутый Иван со сведёнными бровями, а Воислав нёс службу в двух шагах от него. Стену подпирал Ильдар, рядом с ним пристроилась Ива. Шуйский вполголоса договаривал что-то Ощере, который уже двигался к дверям, унося за пазухой письмо.

Разве что Холмский добавился. Данила Дмитриевич стоял над столом, разложив перед собой несколько исписанных листов, и водил по ним пальцем сверху вниз.

А стоило нам переступить порог, следом вошёл митрополит.

Я глянул на Варлаама и по лицу его понял, что имена у старика есть. Я открыл было рот…

Но Мария Борисовна поднялась из-за стола и пошла к Лёве.

Лёва, надо отдать ему должное, не растерялся. Стянул шапку, поклонился в пояс.

— Лев Семёнович, — произнесла княгиня. — С возвращением домой. Три года ты учился за морем, и три года Русь ждала тебя. Мне писали, что на стамбульских верфях тебя прозвали глазом корабела. Это лестно, но хвалить тебя я стану, когда первый корабль русской работы встанет на воду и не перевернётся.

— Делом всё докажу, и не подведу Великого князя и тебя княгиня-матушка, — ответил Лёва.

— Верно все понимаешь, — она чуть наклонила голову, словно разглядывая его. — Тогда пойми и остальное. Корабли для Руси… это хлеб, железо и торг со всем миром без чужих посредников. Денег на это дело казна отпустит, людей дадим, леса у нас своего вдосталь. Но и спрос за корабли будет с тебя. С первого мастера и спрос первый.

— Я всё понял, Великая княгиня, — Лёва не отвёл глаз.

Я решил, что самое время вставить своё.

— Верфь будет, — сказал я. — Работы уже идут и в невском устье заложены порт и город — Ивангородом наречён, в честь Великого князя. Венецианцы прислали галеру с полным экипажем, полторы сотни человек, на два года, учить наших морскому делу. Князь Пронский уже направил туда людей из Новгорода. Так что приедешь не на пустое место, Лёва. Приедешь к делу.

— Галеру? — Лёва повернулся ко мне всем корпусом. — Венеция отдала галеру? С Арсенала?

— С Арсенала.

Лёва покачала головой, и как бы это не казалось небылицей, он не мог нам не верить.

Лёва поклонился ещё раз и отошёл в сторону, а там его уже ждала Ива. Обняла, что-то зашептала, он засмеялся, отстранил её на вытянутых руках, оглядел… «выросла-то, выросла…»

И я на секунду позволил себе порадоваться этой картинке, после чего повернулся к митрополиту и произнёс всего одно слово.

— Кто?

Варлаам кивнул, он ждал этого вопроса, как только вошёл в комнату.

— Никита Фёдорович Басенок, — сказал он, — и князь Василий Васильевич Шестун.

Помолчал и дополнил.

— Это те, что в церковь приходили. К Феогносту в Чудов наведывались. Он запирался дольше прочих, а ключарь Савватий выложил всё с первого часа, только спрашивать успевай. Однако кто убил Тверского… того они не знают. Ни Феогност, ни остальные. Тут я им верю, Дмитрий Григорьевич. Напуганы они так, что соврать бы не сумели.

— Это уже что-то, — тут же сказал я и посмотрел на Холмского. — Данила Дмитриевич, у тебя есть вести?

— Нет, — ответил он, не отрываясь от своих листов, и тут же добавил. — Басенок и Шестун… оба в порубе. Среди тех, кто ночью бучу в коридоре поднял, где твои воины всех повязали.

Я хмыкнул. Вот ведь как вышло: я той ночью собственными руками упрятал заговорщиков в самое надёжное место Кремля. В поруб, где их никто и не подумал бы искать.

— Так за чем дело стало? На дыбу их, и к вечеру…

— Не спеши, Дмитрий, — Холмский поднял голову и посмотрел не на меня… на Марию Борисовну. — Великая княгиня, ты знаешь, я твой слуга. Но тут скажу, как есть. Басенок, сын Фёдора Басенка, того, что при Василии Васильевиче, деде государя нашего, полки водил и за верность свою очи потерял. Родни у него по служилым дворам пол-Москвы, и дружина за две сотни сабель. А Шестун… князь, ярославского корня, Рюрикович. За ним свои князья-родичи, вотчины богатые, зятья в думных родах. Подвешу я их на дыбу без улик, по одному слову перепуганного ключаря… и к вечеру у Кремля встанет вся служилая Москва. Потому без твоего дозволения, без приказа, я этого сделать не смею.

В палате стало тихо, и в этой тишине раздался голос Ивана.

— Делай что надо, — отчеканил мальчишка от окна. — На то тебе моё великокняжеское дозволение. Но узнай, кто моего дядю убил.

Холмский поклонился. Мария Борисовна кивнула, подтвердив слово сына.

А я постарался представить общую картину и чем нам это может вылиться. Две боярские дружины в Москве… Со слов Холмского выходило почти четыре сотни сабель, плюс родня, которая с утра уже знает, что господа в порубе, и город, гудящий от слухов. Этот крайне дурное сочетание.

— Хорошо бы Алексею Васильевичу, на всякий случай, московские полки поднять, — сказал я.

Иван медленно повернулся ко мне. И я увидел, что парень сердится… а желваки заиграли. Он смотрел на меня, наверное, ударов пять сердца. А потом развернулся к Шуйскому так, будто меня в палате не было вовсе.

— Алексей Васильевич, — произнёс он, — направишься к полкам, поднимешь московские, что на посаде стоят, и наряд из них поставишь у всех городских ворот, чтобы ни одна дружина, ни один обоз без досмотра не прошли. Дворы Басенка и Шестуна обложить, людей их со дворов не выпускать, но и не трогать, покуда сыск идёт. И гонцов на заставы, на все дороги. Ежели кто из их людей побежит из Москвы — того брать.

Слово в слово моя мысль. Только его устами. Шуйский ударил кулаком в грудь.

— Сделаю, Великий князь.

— Князь, — я всё же попробовал ещё раз. — Мои курмышские знают город. Могу дать Алексею Васильевичу полсотни в подмогу, и дворы…

Иван прошёл мимо меня к дверям, словно я пустое место.

— Владыко, — сказал он, и Варлаам наклонил голову. — Данила Дмитриевич, Алексей Васильевич, прошу за мной, в большую тронную палату… думать будем. Воислав, ты при мне. Ильдар, и ты, Ива Григорьевна, тоже иди с нами.

Каждого назвал. Вот только в этом перечне не прозвучало трёх имён. Моего, Марии и Анны Борисовны. Нас в большой тронной палате не ждали, и сказано это было так, что переспрашивать не стал бы и глухой.

Названные потянулись к выходу. Ива, проходя мимо, глянула на меня растерянно… я моргнул ей: иди, всё правильно, будь там и смотри.

Холмский выходил одним из последних, и я придержал его за рукав.

— Данила Дмитриевич, возьми Лёву и Глава. Их головы тебе пригодятся. Глав в таких делах видит то, чего мы не видим, а Лёве лучше при князе примелькаться. Сам понимаешь, что корабельное дело не должно умереть, только из-за того, что я в немилость пал.

— Возьму, — кивнул Холмский. Задержался на пороге, оглянулся на меня, и в глазах его мелькнула то ли усмешка, то ли жалость. — Заварил ты кашу, Дмитрий Григорьевич.

И вышел.

Одно я прекрасно понимал, узнай Иван про нас с Машей в любой другой день — злости в нём было бы вполовину меньше. А так всё свалилось разом… мёртвый дядя, кровавые буквы на полу и материно признание при полной палате бояр. Для тринадцатилетнего парня многовато.

Дверь закрылась, и мы остались втроём.

— Кажется, мальчик вырос, — сказал я.

— Да, — согласилась Маша и, посмотрев на меня, улыбнулась. — И я даже не знаю, радоваться этому или грустить.

— Радуйся, — тут же сказал я. — Не смотря на эмоции, что его охватили, указы он давал правильные. А то, что меня в упор не желает видеть… переживу.

Договорить я не успел.

— А что вы собираетесь делать? — спросила Анна.

Она сидела всё там же, в углу, и смотрела на нас обоих.

— В каком смысле? — Мария повернулась к сестре.

— В том, что ваши отношения стали достоянием всего Кремля. К завтрашнему дню… всей Москвы и близлежащих окрестностей. К зиме, всех дворов от Вильны до Рима, — Анна с негодованием на лице покачала головой. — И я смею предположить, что вскрывшаяся правда подвергает престол Ивана опасности. Или ты этого не понимаешь, Маша?

Великая княгиня понимала. И я понимал… понимал, пожалуй, лучше их обеих, потому что смотрел на это со стороны, глазами человека из другого времени.

На Руси вдове великого князя дорога расписана от гроба мужа до собственного: терем, чёрный плат, богомолья, а чаще всего монастырь — тихая келья, где живая женщина числится живой чисто формально. Такая судьба ждала бы Марию, если бы я не вмешался и не выиграл битву на Девичьем поле.

Бояре поутихли. А когда я взял Великий Новгород, на который легла вина за смерть Ивана Васильевича, боярам пришлось смириться. Мои пушки, показанные в деле на Шелони, а затем на Сурской дуге, заставили их сильно призадуматься.

Но всё это может пропасть втуне…

Вдова Ивана Васильевича, мать Великого князя, кровь тверских князей… и худородный боярин, у которого вся родословная это, по факту, купленная грамота да добрая память митрополита Феодосия. Обвенчай нас хоть сам Варлаам в Успенском соборе, для Рюриковичей я останусь выскочкой, залезшим туда, куда боярину заглядывать не положено. Мезальянс, как сказали бы в мире, где я родился. Здесь такого слова не знали, здесь говорили проще — не по чину. И за это «не по чину» каждый удельный князь, каждый думный род получал законный, освящённый обычаем повод орать о поруганной чести династии. Не потому, что им есть дело до Машиной постели. А потому, что это повод, которым можно бить по престолу.

Займи Иван престол, было бы проще, но до этого дня надо дожить ещё как минимум три, а лучше пять лет.

Всё это пронеслось у меня в голове за пару вдохов. Я уже собрался сказать что-то взвешенное, но Мария меня опередила.

— Когда Иван сядет на престол, — спокойно сказала она, — я переберусь к Дмитрию в Александрийск.

— ЧТО? — вырвалось у меня.

Всякого я от этой ночи ждал, однако решать мою судьбу на годы вперёд, между делом, при сестре, такого точно не ожидал.

— А что, ты против? — Мария наклонила голову набок и посмотрела на меня с искренним любопытством.

А следом за ней и Анна наклонила голову на ту же сторону, словно копируя Марию. Сидели теперь обе и разглядывали меня одинаковыми глазами, и я как-то очень остро ощутил, что они родные сёстры.

— А в качестве кого? — спросила Анна. — Жены, надеюсь?

— Не знаю, — протянула Мария, и в её голосе я с опозданием расслышал знакомую ехидную нотку. — Видишь ли, сестрица, тут всё непросто. У него там полюбовница в доме живёт. Считай, соперница мне.

Анна поперхнулась и медленно повернула голову ко мне. Я почти услышал, как скрипнула её шея.

— Полюбовница? — переспросила она. — В доме?

— Живёт, живёт, — охотно подтвердила Мария. — Ключницей у него ходит. Хозяйство на ней, дети его при ней растут, кафтан ему поутру выбирает тоже она, а по вечерам, надо думать, и спину ему разминает. Дочка кузнеца, между прочим, но красии-ивая… — протяжно произнесла она последнее слово.

— Дмитрий Григорьевич! — Анна поднялась с лавки. — Да как же это… у тебя же дети в доме! Дочери растут! А ты под одной крышей с ними… это же смертный грех, седьмая заповедь, тебе же в церкви каждое воскресенье…

— А по ночным переходам к нему княгини ходят, — вставила Мария скорбно.

— … и ты ещё смеешь… — Анна осеклась, моргнула. — Погоди. Какие княгини?

— Ну как какие. Я, — Мария вздохнула с видом великомученицы. — Выходит, я у него вторая. После кузнецовой дочки. Великая княгиня всея Руси… на вторых ролях, сестрица. Вот до чего я докатилась.

— Господи… — Анна перекрестилась и обрушилась уже на меня всей мощью. — Да что же ты за человек такой! Развёл блуд под своей крышей… боярин думный называется, воевода развратный, — на этом обзывательстве я не сдержал улыбки, что только раззадорило Анну. — Тебе ещё и смешно? На тебя вся Русь смотрит! Чему ты Великого князя учить собрался, ежели у самого дома такое творится⁈

Мария кивала. С каждым Анниным словом кивала всё горестнее, поджимала губы, качала головой… Анна была серьёзна, до дрожи в голосе. Мария подливала масла в огонь и наслаждалась каждой каплей.

И выходило по всему, что блуд на Руси развёл я. Один, своими руками. Совратил невинную княгиню, которая, надо полагать, отбивалась до последнего… ага, как же…

Я слушал, и поначалу внутри всё зудело оправдаться. Рассказать, кто кого несколько лет выкруживал. Кто к кому в шатёр… А потом до меня дошло. Этим двоим сейчас надо именно это. Ночь была страшной: убитый брат, признание при боярах. Горе так и не выплакано до конца, и вот они нашли куда выплеснуть эмоции. На меня. Анна выкрикивала в меня свой страх, Мария заговаривала своё горе ехидством.

Однако становиться подушкой для битья я не собирался.

Поэтому я поднялся. Неторопливо дошёл до двери, взялся за ручку. Обернулся, поймал Машин взгляд и, собрав на лице самую честную обиду, на какую был способен, сказал.

— Перегнула палку. Жду, что расскажешь сестре правду. А потом явишься в соседнюю комнату… извиняться.

Надо было видеть глаза Анны. Она застыла с открытым ртом, переводя взгляд с меня на сестру. При ней с Великой княгиней всея Руси так не разговаривал никто и никогда… ни муж, ни брат, ни митрополит. А тут какой-то боярин диктует условия и назначает время.

А Маша не сказала мне поперёк ни слова. Лукаво улыбнулась и произнесла.

— Через полчаса приду… извиняться.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. И уже в переходе позволил себе ухмыльнуться.

POV

Дверь закрылась, и сёстры остались одни.

Анна ещё несколько мгновений смотрела на дубовые доски, за которыми исчез Строганов. Потом медленно опустилась обратно на лавку.

— О чём он говорит? — спросила она. — Какую правду?

Мария подошла к окну. Двор внизу жил своей жизнью, караулы, дворня, у поруба меняли стражу. Она смотрела туда, а видела другое.

— Правду о том, кто кого совратил, — сказала она. — Ты сейчас на него кричала… а зря. Это я его добивалась, Аня.

— Ты-ы?

— Я, — резко обернулась Мария и посмотрела на сестру. — Как девка сенная за молодым дружинником. Стыдно вспомнить… хотя нет, ни капли не стыдно, — Мария усмехнулась. — Я вокруг него кружила, как ястреб над полем. То за столом рядом посажу, то на совет призову, когда и без него бы обошлись, то письмо длиннее нужного напишу. А он… он смотрел сквозь меня, Аня. — Она сделала паузу. — У него жена была, Алёна. И покуда она была жива, я для него оставалась просто Великой княгиней, которую он когда-то выходил… и всё. Ни взгляда лишнего, ни полслова. Я, грешным делом, злилась. Мне же никогда и ни в чём не отказывали, понимаешь? А этот отказывал, даже не замечая, что ему предлагают.

— А потом её убили, — тихо сказала Анна.

— А потом её убили, — повторила Мария, и усмешка сошла с её лица. — И я жила с мыслью, что он не простит.

— А он?

— А он простил. Только близко всё одно не подпускал… долго не подпускал. И тут, на охоте… — Мария всё-таки улыбнулась снова. — Я ночью пошла его искать. Переоделась в служанкино платье, чтоб ни одна душа не узнала. А навстречу от пруда — Олелькович, купаться ходил, и Дмитрий нас увидел… меня в темноте, в чужом платье, и литвина, идущего с другой стороны от того леса. Ты бы видела его лицо, Аня. Он же решил, что я женихаться бегала. Вспыхнул, как сухой стог. А ревнуют, сестрица, только тех, кто дорог… он себя в тот миг и выдал с головой. Ну а я… я такого шанса не упустила.

Анна покачала головой.

— А эта… кузнецова дочка. Полюбовница его. Ты ведь не шутила, она правда в доме живёт?

— Правда.

— И ты терпишь? Ты? Да ты в детстве куклу мне не могла уступить, а тут живого человека…

— Пробовала не терпеть, — спокойно сказала Мария. — Позвала её к себе. Предложила приданое, жениха из дворян, дом… а откажется, и пообещала монастырь на краю земли.

— И что она?

— Выслушала, не заплакала, торговаться не стала. Сказала, что от него ей ничего не надо, — Мария помолчала. — А через час, Аня, в его дворе загорелась конюшня. И эта девка вытащила из огня моего Ваню. А потом вытолкнула из-под копыт самого Дмитрия с сыном моим на руках, а сама не успела… ей конской грудью обе ключицы сломало. Я стояла на крыльце и всё это видела. Вот и посуди, как мне после этого её со свету сживать. Да и Дмитрий… узнай он, что я её тронула, потеряла бы я его навсегда, и поделом.

— И что же ты решила?

— Жить как есть, — Мария пожала плечами. — Плевать мне на Олену, Аня. Я знаю главное. Ради меня он горы свернёт и в одиночку против всей думы встанет… уже вставал. За ним я как за каменной стеной, а такой стены у меня не было никогда — ни при отце, ни при муже. А что у него другая женщина есть… — она повела рукой. — Сестрица, мы обе не отроковицы*. Я знаю, чем мужи тешатся на охотах, на пирах да на войнах, и наши покойные мужья праведниками тоже не были. А уж что творится, когда берут вражеские селения и города… нет, эту тему я с тобой обсуждать не стану вовсе.

(Отроковица — это устаревшее слово, оно означает девочку‑подростка, то есть девушку в переходном возрасте.)

Анна смотрела на сестру так, будто увидела её впервые. Хотела что-то сказать… и не успела.

Со двора долетел звон.

Мария метнулась к окну. Внизу, у конюшен, крутилась схватка. Шуйский и Медведев, спина к спине, отбивались от двоих воинов… кто-то уже кричал, а от ворот бежала стража.

А в следующую секунду распахнулись ставни соседнего окна. Со второго этажа вниз метнулось тело… Дмитрий. Он ударился о землю, смялся в кувырок, перекатился через плечо, вскочил на ноги, будто его подбросило… и понёсся к дерущимся.