Глава 8

POV

Гонец забарабанил в ворота подворья Шуйских глубокой ночью.

Алексей проснулся сразу, с некоторых пор он спал чутко, и вскоре слуга сунулся в опочивальню со свечой, зашептал. Алексей слушал, и с каждым словом сон уходил из него, как вода из пробитой бочки.

Он понял две важные вещи. Первая, в Кремле убит князь Тверской. Вторая, Великая княгиня велит боярину Шуйскому немедля быть.

Он сел на постели и с полминуты просто сидел, глядя в темноту. Тверской зарезан за кремлёвскими стенами, под сотней караулов. У Алексея нехорошо заныло под сердцем, он это уже проживал однажды. Девичье поле, шатёр, отец и дядя с перерезанными глотками, и вся его жизнь, переломившаяся в ту ночь пополам.

Ксения, разумеется, проснулась, и спросила:

— Что стряслось?

— Беда в Кремле. Князя Тверского убили. За мной прислали. — он наклонился, поцеловал её. — Вели запереть ворота и никого не пускать до рассвета.

— А ты?

— Я с двумя десятками поеду в Кремль. А ты ложись досыпать.

Спать она, конечно, не станет… это он знал. Но сказать было надо.

По дороге он заглянул в детскую. Василий спал, раскинувшись поперёк люльки, посапывал. Алексей постоял над ним, поцеловал в тёплый лоб и вышел. Кольчугу он надел под кафтан, железо на теле лишним не будет.

А внизу, в сенях, его уже ждала Ива.

Одетая по-дорожному, в мужском, при своих кинжалах. Стояла у дверей так, будто это не он, а она тут хозяйка и давно всех заждалась.

— Ты почему здесь? — опешил Алексей.

— С тобой поеду.

— Ива, не дело это. Ночь, в Кремле неведомо что…

— Сам подумай, Алексей, — перебила она, на что князь даже бровью не повёл. Ива была сестрой Дмитрия, и он сам ловил себя на мысли, что относится к ней словно к младшей сестре. Тем временем Ива продолжала. — Почему за тобой среди ночи шлют, коли в Кремле мой брат? Он любой сыск лучше вас всех справит, уж прости на прямом слове. А раз шлют за тобой…

Она не договорила, но мысли в голове Алексея поселились нехорошие.

— Садись в седло, — проворчал он. — Только от меня ни на шаг.

Скакали молча. Москва спала, только собаки лаяли вдоль проезжаемых дворов. Весь путь он думал, что с Дмитрием что-то произошло. Что он ранен, или того хуже… но последнюю мысль он отбрасывал, потому как гонец, непременно об этом сообщил бы.

Однако он никак не предполагал, что главным подозреваемым будет сам Дмитрий.

Стоило подъехать к Кремлю, ворота тут же перед ними отворились. И не успел их отряд весь проехать, а ворота закрыться, как послышался стук копыт. А потом Алексей узнал Холмского. Они не успели перемолвиться и словом, как увидели, что их вышел встречать Строганов.

В тот момент Алексей с облегчением выдохнул. Но ненадолго.

Он рассказал им всё по дороге: про тело в малой палате, про надпись кровью на полу «убил Строганов», про тридцать бояр, повязанных за крамольные крики и сидящих в порубе. Алексей слушал и мрачнел с каждым словом. А потом Дмитрий развернулся и, посмотрев ему и Холмскому в глаза, поведал с кем сам был этой ночью.

Алексей споткнулся на ровном месте.

Слухи об этом по Москве ходили давно, и сам он, грешным делом, им верил. Но одно дело слухи и совсем другое, когда человек говорит тебе это в лицо. Холмский только хмыкнул в бороду.

— О том после. Веди, показывай, — и при этом очень внимательно смотрел на Дмитрия.

Начали, по слову самого Строганова, с его же спальни. Люди Холмского перетряхнули постель, простучали лавки, перебрали сундук… а потом один из них сунул руку в щель за сундуком и вытащил свёрток.

Кафтан в бурых, ещё не полностью засохших следах.

У Алексея нутро ухнуло вниз. Вот и всё, подумал он. Приехали. Сейчас придётся вязать человека, с которым они друг другу жизни не раз спасали… и будь ты проклята, такая служба.

А Строганов рассмеялся.

Стоял над кровавой одёжей, найденной в его собственной спальне, и смеялся… с настоящим, злым весельем. Алексей переглянулся с Холмским. По лицу князя читалось то же, что думал и сам Алексей: не тронулся ли воевода умом от всего разом?

— Почему ты радуешься? — осторожно спросил Алексей.

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Убийцы ещё в Кремле, — ответил Дмитрий, после чего продолжил. — До того, как поднялась тревога, в этой спальне были двое — я и Великая княгиня. Всю ночь, безвылазно… уж это она подтвердит. Стало быть, подбросить эту красоту сюда могли только после того, как мы ушли к телу. А к той поре ворота уже стояли на засовах: я велел затворить их первым делом, ещё в малой палате. Понимаешь теперь? Тот, кто нёс сюда этот кафтан, из Кремля выйти не успел. Убийцы здесь, Алексей. Заперты вместе с нами.

Алексей ощутил, как у него по загривку прошёл мороз.

— «А ведь верно», — подумал он.

Холмский же молча шагнул к Строганову, поднял кафтан за плечи и приложил к нему, вытянув руки.

— Тебя подставить решили, тут я твёрдо убеждён, — сказал он.

Алексей не сразу понял, почему князь сказал это с такой уверенностью. Но присмотревшись увидел, что кафтан был Строганову заметно мал. В плечах узок, рукава едва ушли бы за локоть. На этакого быка, как Дмитрий, эта одёжа не налезла бы и с Божьей помощью… а тот, кто её подбрасывал, об этом, видать, не подумал. Подстава была грубая и на скорую руку.

Хотя надо признать, это почти сработало. Алексей в тот момент даже не подумал примерить кафтан на Дмитрия.

Алексей тяжело вздохнул, пообещал себе быть внимательнее, и смотреть на вещи, указывающие на вину Дмитрия, крайне скептично.

По окончании осмотра комнаты, Строганов остался у себя, сказал, что будет ждать княгиню и додумывать, кому снова перешёл дорогу. И стоило им выйти, Алексей оглянулся– по переходу, к дверям воеводы, шли двое: Великая княгиня и княгиня Анна Борисовна. Он поспешно отвёл глаза и подтолкнул замешкавшегося Холмского.

Дальше была работа: долгая и, к сожалению, безрезультатная. По слову княгини ворота приоткрыли дважды. Алексей, понимая масштабы, послал за подмогой и ввёл ещё три десятка своих, Холмский примерно столько же. Перетряхнули поварни, подклети, сенники, конюшни, баню, даже колодезные срубы обшарили баграми. Челядь поднимали с лежанок и выстраивали вдоль стен. У каждого внимательно осматривали руки, рукава, подолы, даже подошвы. Один поварёнок при виде дружинников с перепугу разревелся и сознался, что таскал по ночам мёд из хозяйской кадки.

Холмский, недолго думая распорядился отвесить ему три удара плетью, а сам продолжил сыск.

Но больше окровавленных вещей не нашлось. Ни ножен, которые тоже пропали, ни обуви… ничего.

Потом он и Холмский разделились: Данила Дмитриевич со своими сел трясти стражу — кто на каких воротах стоял, кто мимо кого проходил, кто кого впускал и по чьему слову. А Алексей продолжил ходить по клетям и опрашивать челядь. Спрашивал он одно и то же, по кругу: кого видел, когда видел, куда шёл. Люди отвечали одно и то же — никого, ничего, спал. И самое поганое было в том, что, скорее всего, не врали.

А когда рассвело, со двора донёсся крик.

Алексей вышел на крыльцо и увидел картину, от которой у него сами собой полезли вверх брови. У Успенского собора стояли митрополит Варлаам и Строганов, вокруг курмышские дружинники, а из храма, заломив руки за спины, выводили пятерых долгополых.

Алексей стянул шапку и почесал затылок.

— «Да, уж… ночка удалась!»

* * *

За несколько часов до того, как Шуйский наблюдал за «конвоем».

Ко мне пришли Мария с Анной.

Анну было не узнать. От давешней фурии с ножом не осталось ничего, сидела на лавке, став словно маленькой. Лишившись последнего защитника, она сидела с потухшими глазами, и куталась в платок. Эта ночь была тёплой, но даже так её пробивал озноб, поэтому я велел заварить ей взвар на успокаивающих травах, и она пила его мелкими глотками, держа кружку обеими руками, смотрела в стену.

Чуть позже я рассказала им про кафтан, при этом тут же сказал, что он мне мал и его подбросили, когда мы были в малой тронной палате.

Анна слушала молча. Потом подняла на меня глаза.

— Кафтан этот… правда чужой?

— Хочешь, принесу и примерю. В плечах не сойдётся.

Она слабо усмехнулась, первый раз за ночь. Помолчала. Потом сказала тихо.

— Я тебя ночью зарезать хотела.

— Помню. Рука у тебя, к слову, поставлена неплохо… для княгини, — соврал я, но меня быстро раскусили.

— Не шути, — она сжала кружку. — Я ведь верила… всей душой верила, что это ты. Всё же сходилось, Дмитрий Григорьевич. Драка ваша, надпись эта… — она тяжело вздохнула. — А теперь вот сижу и не знаю, чему верить.

— Мне смерть твоего брата не надобна ни с какого боку…

— Если не ты… то кто? — подняла она взгляд.

Мария цокнула, но я сделал жест головой, чтобы пока не вмешивалась.

— Это правильный вопрос, — сказал я. — И я приложу все усилия, чтобы узнать кто хотел нас стравить.

Мария села рядом с сестрой и взяла её за руку. Просто держала, молча, и было в этом больше, чем во всех словах, которые я мог придумать.

За окнами, на великокняжеском дворе, у Благовещенского собора, часы отбили шесть. И буквально на шестом ударе дверь отворилась, и вошёл митрополит.

По лицу Варлаама я сразу понял, что ночь у владыки выдалась не сильно лучше моей. Он благословил женщин, сел… и рассказал, что произошло у него в соборе.

Мария слушала с каменным лицом.

— И церковь туда же… — выдохнула она.

— Не церковь, дочь моя, — спокойно поправил Варлаам. — Пять честолюбцев, которым в головы посеяли чужие мысли. Церковь… это нынче я. И потому прошу, вели пропустить в Кремль моих людей. Владыку Сарского, симоновского архимандрита со служками. Возьмут этих пятерых тихо, без шума, и уведут туда, где с ними обстоятельно потолкуют. А после я узнаю, кто им головы вскружил.

— Пускать в Кремль ещё людей не стоит, владыко, — сказал я. — Хоть твоих, хоть чьих. — Я поднялся. — Сам помогу. Моими людьми возьмём, твоим отдадим за воротами.

Варлаам поглядел на меня, подумал… и кивнул. Ведь всё одно получалось, суд над людьми церкви остаётся за ним.

Я встал и обернулся к Марии. Секунду думал, стоит ли покидать её сейчас.

— Иди, — произнесла она. — Только будь аккуратнее, а с нами останется Ратмир.

Ратмир, стоявший у дверей, молча наклонил голову.

В казарме я поднял двадцать дружинников, тех, что ходили со мной вызволять мастеров. Они должны были отдыхать, но их помощь мне нужна была как никогда. Объяснил им задачу в три фразы: берём пятерых, живыми, без увечий сверх нужды и сдаём владыке.

В собор мы вошли под заутреню.

Церемониться я не велел, и мои не церемонились. Брали, как берут татей: под локти, лицом к стене, руки за спину. Двоих взяли прямо в соборе, у алтарной преграды, протопоп Никифор только рот раскрыл, а его уже вели. Остальных выдёргивали из келий при митрополичьем дворе: дверь настежь, двое входят, один у порога, и на улицу, под руки, в чём был.

Без приключений, впрочем, не обошлось.

Ризничий, тот, что покрепче прочих, когда за ним пришли, вдруг сунул руку под рясу и выхватил кинжал. Настоящий боевой кинжал, не ножичек для свечей. И с этим кинжалом кинулся на моего дружинника.

Дружинник даже за саблю не взялся. Шагнул навстречу и встретил его кулаком в зубы, прям от души, как на курмышском кругу учат. Ризничий сел на пол, кинжал вылетел и зазвенел по камню, а изо рта у святого отца поплыло красным. Двух верхних и двух нижних зубов у него больше не было.

— Кинжал под рясой, — сказал я, поднимая клинок с пола. — Хорошие нынче ризничие пошли.

На площади перед собором их поставили всех пятерых: скрюченных, шипящих, растерявших разом всю спесь. Варлаам смотрел на них молча, и от этого молчания они ёжились сильнее, чем от моих дружинников.

Потом связанных приняли служки Варлаама и увели. Куда я, по чести, не знал и знать не рвался. Церковь своих учит сама, и подвалы у неё, подозреваю, не мельче кремлёвских. Но уговор у нас с владыкой был и рушить его я не собирался. Осталось подождать, что его люди выяснят и всё. Враг будет пойман.

Я вернулся к себе. И застал полную палату народу.

Иван, а за ним тенью, в двух шагах, Воислав, не отходивший от князя ни на пядь. Ильдар у стены. Ива рядом с ним. И Шуйский, который держал ответ.

— … нашли в покоях князя Тверского, в ларце, — говорил Алексей. — Вот.

Он протянул мне пергамент.

Я взял. И с первых строк понял, как Михаила заманили ночью в малую палату.

«Князь Михаил Борисович, зла меж нами сказано много, а пользы с того зла никакой. Приходи нынче, как стемнеет, в малую палату. Поговорим без чужих ушей и помиримся, покуда большая беда не вышла. Дмитрий Строганов».

Вот, значит, как. Моим именем позвали на мировую. И битый мною он пошёл мириться.

Я покачал головой. Честно, жаль, что так судьба обернулась. Тем временем Мария взяла пергамент у меня из рук, пробежала глазами и хмыкнула.

— Это ещё раз доказывает, что Дмитрий не виновен.

— Почему? — тут же спросила Анна.

— Не его рука, — Мария повела письмом в воздухе. — Я хоть сейчас пошлю Дуню к себе в кабинет, и она принесёт пергаменты с его отчётностью. Я его руку знаю, как свою.

Иван при этих словах покосился на мать. Промолчал, но покосился.

Я забрал письмо обратно и поднёс к свету из окна. И чем дольше глядел, тем шире у меня расползалась улыбка. Строки были ровные, слишком ровные. Буква к букве, строка к строке. Так пишет рука поставленная, вышколенная, для которой письмо… ремесло.

Шуйский, похоже, догадался, о чём я думаю, потому что мы сказали одновременно.

— НУЖЕН ОЩЕРА.

Василий Иванович явился в течение часа. Выслушав, что мы от него хотим, он взял письмо, отошёл к окну, долго вертел его и так и этак, чуть не нюхал.

— Не твоя рука, боярин, это верно, — наконец сказал он. — Твою я знаю, ты буквы валишь вперёд, будто они у тебя куда-то опаздывают. А тут… тут выучка. Приказная либо книжная, монастырская. Писано не спеша, набело, может, и не в первый раз переписано. А вот чья рука… — он развёл руками. — Не ведаю. Таких писцов в Москве десятков пять сыщется.

— Пять десятков… — повторил я. — Это много.

Честно, я надеялся, что Ощера сможет вспомнить у кого такой почерк.

— Знаешь что… — сказал Ощера. — Давай мне это письмо, а я прикажу своим дьякам искать все записи, писанные схожей рукой. Правда, монастырских соберу за день-другой.

— Действуй, — тут же сказал я. Пускай я ждал новостей от Варлаама, но это не значило, что надо сидеть сложа руки.

Ощера хмыкнул, свернул письмо и упрятал за пазуху. В этот момент со двора донеслись крики, и я выглянул в окно.

Бежавший к крыльцу воин, увидев меня в окне, закричал.

— Боярин! Там у ворот… Глав со своей сотней!

— Пропустить! — приказал я, уже на ходу.

Во двор я вышел быстрым шагом и с первого взгляда понял, что Глав прибыл не один. Сотня втягивалась в ворота, а впереди, рядом с Главом, ехал всадник, при виде которого я забыл разом и про убийц, и про письма, и про всю эту треклятую ночь.

— ЛЁВА! — не веря своим глазам, выкрикнул я.

Он скатился с седла мне навстречу: раздавшийся в плечах, бородатый, с лицом, дочерна выжженным чужим солнцем. Три года я не видел этой довольной рожи, с того дня, как проводил его в Стамбул, на верфи, учиться корабельному делу. Мы крепко обнялись.

— Как же я соскучился, — сказал я.

— Не ты один, — Лёва отстранился, оглядел меня, и ухмылка его чуть притухла. — Постарел ты, Дим.

— Эх, намять бы тебе бока… — усмехнулся я и, сделав паузу, продолжил. — Радуйся, что мне пока не до этого.

Мы рассмеялись, после чего он спросил.

— Что случилось?

И прежде, чем ответить, я тяжело вздохнул.

К этому времени Глав уже спешился и подошёл к нам. Единственный глаз его смотрел цепко, поверх меня, по двору: считал караулы, отмечал ворота. Ещё не зная, что произошло, он готовился приступить к работе.

Я успел в нескольких фразах обрисовать, что произошло, как увидел, что во двор неспешно въезжает Сулейман-бек с малой свитой в полдесятка человек.

Я быстро вспомнил, что Лёва застрял в Кафе вместе с османской миссией, едущей в Москву за пушками. И совсем не удивился его появлению, хотя оно было крайне не вовремя.