Глава 7

Нож я обтёр от крови о край сукна и сунул себе за пояс. После чего подошёл к Марии.

— Надо срочно закрыть все ворота в Кремль. Все до единого. А после начать обыски… всех помещений, подклетей, конюшен.

— Что ты хочешь искать, Дмитрий? — спросил Варлаам.

— Когда убивали Михаила, убийца… или убийцы… должны были измазаться кровью. С разрезанным горлом кровь хлещет во все стороны. Надо искать одежду… — я задумался, формулируя мысль. — И всю стражу, что стояла нынче на карауле, надо допросить. Кто входил, кто выходил, что слуги приносили. Надо понять, как убийцы вообще оказались здесь, в этой палате, с Михаилом. — И, ещё немного подумав, добавил. — И у покоев, где Михаил отдыхал, выставить людей. Может, осмотрев его комнату мы сможем понять, с кем он встречался перед смертью.

— Если ты сейчас сам займёшься сыском, народ не поймёт, — вмешался Варлаам.

— Митрополит дело говорит, — согласилась Мария. И, немного подумав, сказала, что вызовет Шуйского и Холмского.

Я не стал спорить. Прав был владыка, потому как главный подозреваемый, ведущий сыск, это даже не смешно.

Мария посмотрела на тело брата, и плечи у неё опустились. Повернулась к Варлааму, и со слезами на глазах попросила.

— Владыко… позаботься о моём брате.

— Разумеется… — тихо ответил Варлаам.

Первой из палаты вышла Мария, за ней Варлаам, потом я.

Бояр и прочего люда в коридоре стало больше. Заметно больше. Весть о смерти князя разлетелась по Кремлю быстрее пожара, и теперь у дверей малой палаты толклись десятки людей.

Мария остановилась перед ними.

— Бояре, — произнесла она и голос у неё дрогнул. — Князь Михаил Борисович убит. Убийцу найдут, в том моё слово. А покуда сыск не кончен, прошу всех пройти в палату, где заседает Дума, и там обождать.

Это был правильный шаг: всех видных людей под одну крышу, так сказать, под присмотр. Чтобы никто не шастал по переходам, никто не прятал концы.

Вот только бояре нынче слушать не желали.

— А по домам чего нельзя⁈ — выкрикнул кто-то из передних. — Чай не тати мы, чтоб нас по палатам запирать!

Второй ткнул пальцем в мою сторону, и рука у него подрагивала от возбуждения.

— А этот почему не в цепях? Все видели, как он днём князя бил у конюшен!

Третий голос ударил из глубины, из-за чужих спин, где лица было не разглядеть.

— Да что мы блудницу слушаем!

Я повёл взглядом по толпе, выискивая, кто это сказал, и не нашёл никого. Передо мной стояли мужчины с длинными бородами и шапками, прибавить к этому тёмное время суток… в общем, лица сливались. Да и крикун спрятался грамотно, за чужими плечами.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ? — повысил я голос, но он утонул в криках.

Толпа слова про блудницу мгновенно подхватила, загудела и осмелела разом, задние напирали на передних, и понеслось по всему коридору: и «срамница», и «мужа в землю, а сама с полюбовником», и требование упрятать её в монастырь, куда и положено таким. Следом прилетело и владыке, что митрополит-де греху потворствует и блуд у гроба князя своей рукой покрывает.

Мария растерялась. И её можно понять. Она только что потеряла родного брата, потом пришлось признаться в том, что мы любовники. Эта ночь была эмоционально крайне тяжелой… и, видимо, слишком для неё. И когда влиятельные бояре Руси, объединённые общей злостью, прут на тебя… этот порыв смогут выдержать немногие.

А я смотрел на орущие рты и понимал простую вещь. Ещё минута, и это всё может обернуться мятежом. Сперва они орут, потом хватаются за то, что подвернётся под руку, а после кто-нибудь из них падает с проломленной головой, и остановить это уже не сумеет никто.

— СТРАЖА! — поднял я голос так, что с потолка, кажется, пыль посыпалась. — В цепи всех!

Мои воины даже не засомневались. Пошли на бояр молча, стеной, и от этого молчания толпе стало страшнее, чем от любого рёва. Началась потасовка. Бояре, конечно, не бойцы… шубы, животы, ночные портки… но их было много, и с перепугу человек дерётся отчаянно. Кого-то валили и вязали, кто-то сам падал на колени, задирая руки. Двое самых ретивых полезли на меня, и мне пришлось двинуть по морде обоим. Первому в скулу, второму под глаз. Легли рядком, удобно, будто специально место друг другу выбирали.

Через несколько минут всё было кончено. На полу и вдоль стен лежало чуть больше тридцати человек — помятых, порванных, с разбитыми носами. Мои вязали им руки поясами, снятыми с них же.

Я прошёлся вдоль этого ряда, вглядываясь в лица. Искал того, третьего… но так и не смог понять кем он был.

— Не жестоко ли, Дмитрий Григорьевич? — негромко спросил Варлаам, глядя на это.

— Другого выхода не было, владыко. Ещё немного и они бы толпой пошли. Сперва на меня, потом… — я не договорил, только качнул головой в сторону Марии. — А так посидят ночь в порубе и запомнят. И они, — я показал на лежащих, — должны помнить, кто они и кто Великая княгиня.

Варлаам покачал головой, явно не одобряя. Но против ничего не сказал.

Я отдал приказ, и дружинники повели связанных в поруб длинной понурой вереницей, и зрелище это, чего скрывать, было мне по душе. Потом я повернулся к Марии.

— Пошли гонца за Шуйским и за Холмским.

Мария кивнула. Поймала за рукав пробегавшего служку.

— Гонца буди. Двух. Живо.

До её кабинета мы дошли переходами, втроём, в кольце моих курмышских. Кремль вокруг гудел, но уже иначе: топали караулы, перекликались десятники, где-то стучали засовы. Больше не было панических криков, таких как «измена», «князя убили», и уж тем более никто не кричал, что убийца Я.

В кабинете Мария села за стол и, когда вошли гонцы, тут же начала отдавать указания.

— Первый. К боярину Шуйскому на подворье. Поднять с постели, сказать: Великая княгиня велит немедля быть в Кремле. Второй. К князю Холмскому, то же слово. Перстень покажешь у ворот, — она стянула с пальца кольцо. — Ступай.

Гонцы исчезли и Варлаам поднялся.

— Пойду к Анне Борисовне. Поговорю с ней… — и вышел, притворив дверь.

Мария посидела, глядя перед собой. Потом велела принести вина. Выпила кружку залпом, как воду… и расплакалась.

Над телом брата держалась. Перед орущей толпой держалась. А дала волю чувствам, где чужих глаз нет.

Я сел рядом, обнял её за плечи. Она уткнулась мне в грудь и плакала, тихо рыча от горя. Я же гладил её по голове, старался успокоить.

— Дурак он был, Дима… — через какое-то время сказала она. — Спесивый дурак. Последние наши слова, какие были… я его выгнала… Вот и поговорила с братом напоследок.

— Ты не могла знать.

— Не могла, — согласилась она. — А легче от этого не делается.

Я продолжал гладить её по голове и молчал. Утешать словами я умею плохо, это Варлаам мастер, у него на каждое горе припасён псалом. А я умею только быть рядом да держать.

Про себя же я думал о другом. О том, что убийца, кто бы он ни был, ударил удивительно эффективно. Одним ударом он убил князя крови, поссорил Ивана с матерью, вытащил на свет нашу с Машей тайну и поднял на дыбы всё боярство разом, и, разумеется, подставил меня. Подгадал враг очень хорошо. Не появись у меня этой ночью такого алиби, что крепче каменной стены, сидел бы я сейчас в порубе рядом с немчурой, а к обеду меня бы уже примеряли к плахе.

Мария понемногу успокоилась. А я поднялся к окну и стоял, глядя в темноту двора.

Ворота были затворены, решётки опущены. Караулы удвоены. По стенам через равные промежутки горели факелы, между ними постами ходили дозорные. Также я распорядился, через Воислава, чтобы у тайных ходов, про которые я знал, тоже встали курмышские. Ворота воротами, а мышиные норы в этих стенах имелись, и убегать через них умели не только княгини.

Кремль был заперт. И если убийца не ушёл до набата, он сидел сейчас где-то здесь, в этой каменной коробке, вместе с нами.

POV

Варлаам вышел от Анны Борисовны поздней ночью.

Разговор с княгиней достался ему трудно. Она то принималась плакать, то застывала лицом и глядела в стену, то начинала винить всех разом, себя первую и громче прочих. Он говорил ей положенные в такой час слова и сам слышал, как эти слова упираются в стену. Под конец она всё же затихла и дала себя перекрестить, а большего он и не рассчитывал добиться в первую ночь.

В Успенский собор он шёл распорядиться о теле покойного. Вернее, тело уже унесли давно, но его следовало обмыть, обрядить по княжескому чину, поставить чтецов над псалтырью до самого отпевания, и всякое из этих дел требовало его прямого слова.

Собор был стар. Ставлен ещё при Калите, полтора века назад. И он уже не раз говорил Великой княгине, что храм Божий можно было бы и перестроить. Но, к сожалению, казна была не бездонная. Война, потом дороги, сейчас начинается строительство Ивангорода… это и многое другое приводило к переносу сроков.

Варлаам перекрестился на образа, прошёл к алтарю… и тут из тени придела к нему шагнули.

Пятеро.

Все свои. Все из тех, кто год назад славил его избрание на митрополичий стол, кто целовал ему руку и клялся в сыновней любви. Сторонники его, как принято говорить, партии… да только сторонник и союзник, как Варлаам давно уяснил, это два сильно разных человека. Впереди стоял архимандрит Чудова монастыря Феогност. Чудов тут же, в Кремле, через площадь, и оттого архимандрит его всегда мнил себя при дворе своим человеком. За Феогностом протопоп соборный Никифор, ключарь Савватий, ризничий да соборный дьякон, жавшийся позади всех.

— Владыко, — Феогност поклонился. — Слышал ли, что нынче в палате было? При всём боярстве. Княгиня сама призналась… с кем ночи проводит.

— Слышал, — спокойно ответил Варлаам.

— Блудница на престоле сидит, владыко, — Никифор подался вперёд, и свеча в его руке качнулась. — Регентша над сыном-князем и надо всею землёю! А по Москве уже шепчутся, будто церковь грех этот собою покрывает. Будто ты покрываешь.

— Её надобно отстранить от регентства, — сказал Феогност. — Собором и думою вместе, покуда срам не пополз на всю Русь.

Варлаам дураком не был и сообразил быстро, что резкого ответа давать нельзя. Собор стоял тёмный, час был поздний, а лестницы на владычном дворе круты настолько, что поскользнуться на них можно и с чужой доброй помощью, о которой никто после не дознается. Времена нынче держались такие, что митрополиты, случалось, умирали удивительно вовремя для чьих-нибудь дел, и Варлаам знал об этом получше многих. Успел покопаться в истории этого места.

Он огладил бороду и спросил.

— А власть кому? Иван-то молод.

— Так Боярской думе! — ответил Феогност.

Ответ вылетел из архимандрита без единой запинки, будто он его наизусть учил. Так отвечают, когда ответ заготовлен загодя, и что-то подсказывало Варлааму — придуман он чужим умом.

И вот это было самое любопытное во всём ночном разговоре. Феогност честолюбив, спору нет, и Никифор обиды копит с самого собора, на котором Варлаама избрали, но сами, своим умом, эти пятеро сроду бы не решились подступать к митрополиту с этаким разговором.

— «Эки паршивцы, — подумал Варлаам. — Специально выбрали ночное время, потому как понимали, что я буду наиболее беззащитен именно сейчас… что из-за происходящего просто позабуду о собственной безопасности».

В уме и наблюдательности Варлааму не откажешь. И он видел, что убивать его ПОКА не собирались. Он был нужен. Тем не менее, рисковать он не собирался. Также Варлаам понимал, что убийцы… враги просто не могли рассчитывать на то, что Великая княгиня признается во грехе. А значит, план по привлечению церкви и смещению княгини придуман недавно.

Была мысль спросить кто надоумил… вернее вложил мысль про «блудницу», и «думу», но быстро понял, что его вопрос могу понять превратно.

Спешка, как Варлаам знал по долгой своей жизни, выдаёт человека вернее всякой исповеди. Поэтому он принял решение не торопиться.

Варлаам обвёл взглядом лица. Одно за другим, так, чтобы каждый успел этот взгляд на себе почувствовать. И понял, что надо быть хитрее — дать окружившим его людям подумать, что именно они склонили его на свою сторону.

— А вы думаете, это будет на пользу княжеству? — спросил он. — На пользу церкви? Дума… это три десятка родов, и у каждого своя правда и свой карман. Посади их у власти без Великого князя, и они через год друг друга грызть начнут, а через два позовут кто Литву, кто Орду каждый себе на подмогу. Мы это уже проходили, отцы. Забыли, как после смерти Ивана Васильевича было? Я вот не забыл.

— А грех, владыко? — тихо спросил Никифор. — Грех-то как же?

— Грех есть, — согласился Варлаам. — Княгиня согрешила, того я обелять не стану. Только сказано: не судите да не судимы будете. И ещё сказано: кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень. — Он помолчал и закончил сухо: — Что-то очереди из безгрешных я перед собой не вижу.

— Владыко, — голос Феогноста похолодел. — Так ты, стало быть, займёшь сторону княгини и…

— «Вот оно!» — понял Варлаам, вопрос, который может стать последним что он услышит этой ночью.

— Разумеется, нет, — тут же перебил Варлаам.

И, выдержав паузу, добавил:

— Я выступлю на Боярской думе.

Это разом сбавило градус. Пятеро переглянулись, в его словах они услышали то, что хотели услышать. Обещание. Началось обсуждение речи, однако, как бы не старался Варлаам, новых имён не услышал. И через целый час сложных обсуждений все разошлись. Причём Варлаам смог обвести всех вокруг пальца настолько, что пятерка покидала его с поклонами, с «благослови, владыко», честь по чести.

К себе, в митрополичьи палаты, Варлаам шёл медленно.

Годы брали своё и он прекрасно понимал, что сейчас прошёл по лезвию ножа. Его подкараулили. Ночью, впятером, в его же соборе… и это было горько осознавать. Не страшно, страху он за жизнь свою натерпелся ещё дьяконом, а именно горько.

В келье он зажёг свечу, взял малый пергамент и записал пять имён. После чего свернул трубочкой и спрятал в складках рясы, у самого тела.

Мысль при этом была простая и невесёлая. Он нынче своими глазами видел, как Дмитрий Григорьевич осматривает мёртвые тела: неспешно, по порядку, ничего не пропуская. Ежели что, эту записку он найдёт.

Варлаам криво усмехнулся сам себе. Вот до чего дожил митрополит всея Руси… грамотки на случай собственной смерти пишет.

Впрочем, это было на самый крайний случай. Потому что стоило наступить утру, и он вызовет своих… настоящих своих: владыку Сарского с Крутицкого подворья, архимандрита Симонова монастыря, протопопа Благовещенского. И тогда этих пятерых возьмут тихо и уведут в самые глубокие монастырские подвалы. Где с ними неторопливо, по-отечески, потолкуют, и узнают наконец, с чего это вдруг их головы посетили столь нехорошие мысли.

И главное — кто эти мысли туда посеял.

* * *

Через час ворота приоткрыли, чтобы пропустить конных. Во двор въехал Шуйский вместе с десятком дружинников. А среди них — вот уж кого я не ждал — Ива. Хотя быстро понял, что её приезд даже к лучшему. Ещё через десять минут тем же порядком прибыл Холмский со своими воинами.

Я вышел встречать лично. И не только из уважения — мне надо было, чтобы первый рассказ о ночных делах оба воеводы услышали от меня, а не от дворни по дороге.

Алексей соскочил с коня хмурый, собранный, под кафтаном угадывалась кольчуга. Стиснул мне руку.

— Живой… — улыбнулся он, — уже хорошо. Рассказывай.

Тем временем подъехал Холмский и спешился. Поклонился, я ответил тем же. Но перед тем, как начать разговор с ними, я отвёл в сторону Иву.

— Слушай меня, сестра. Пойдёшь к Ивану.

— К Ивану? Сейчас? Ночь же…

— Он не спит и с ним в комнате Воислав. Поверь, попрания чести не будет. Да и… — сделал я паузу, — после такого не спят. Ему сейчас плохо, Ива. Дядю убили. Потом он узнал про мать и меня.

На этих словах Ива нахмурилась и спросила.

— Что от меня требуется?

— Будь рядом. В разговоры про мать, про меня, про убийство… не лезь. Если что спросит — отвечай, не спросит — молчи. Просто будь рядом, поняла?

— Поняла, — серьёзно кивнула она.

— Также, хоть там и будет Воислав, но скорее всего он мне вскоре понадобится. Если так, то я пошлю к тебе служанку княгини Дуняшу. Но не в этом суть. Твоя задача смотреть, кто к князю ходить станет. Кто что говорить будет, кто нашёптывать. Запоминай слова и лица. Никого чужого к нему не подпускай. А после всё перескажешь мне.

Ива глянула на меня искоса.

— Ты меня в соглядатаи записал, брат?

— Я тебя записал в друзья Великому князю, — ответил я. — А это нынче поважнее соглядатаев.

Она покачала головой и ушла. А я стоял и честно признавался себе: да, я опять занимался тем, к чему у меня не лежала душа, но иначе было нельзя — я банально манипулировал, если называть вещи своими именами. Вот только спускать нынешнюю ситуацию на тормозах было нельзя. Просто не тот случай.

Шуйскому и Холмскому я рассказал всё по дороге. Как и поведал про то, с кем был этой ночью. Тайна эта всё одно уже гуляла по Кремлю, и лучше пусть князья услышат её от меня, чем от шептунов по углам, с довесками и подробностями.

У обоих хватило ума ничего на это не сказать. Алексей только покачал головой и потёр лоб, а Холмский поглядел на меня долгим взглядом… и в этом взгляде я прочитал не осуждение, а холодный расчёт. Словно он заново пересчитывает расклады сил в княжестве.

— С чего начнём? — спросил Алексей.

— С моей спальни, — ответил я.

Они переглянулись.

— Обыскивать надо все помещения без разбору. Так надо, чтоб потом ни одна собака не сказала, что воеводу обыскать забыли, поэтому начнёте с меня. При мне или без меня, как хотите. Ищите вещи в крови. Одежду, ветошь, что угодно.

В спальне люди Холмского работали молча. Двигались по кругу, от дверей, ничего не пропуская и ничего не ломая. Перетряхнули постель, простучали лавки, заглянули в печь и в дымоход. Сундук… крышку подняли, вещи переложили одну за другой.

Потом один из них присел, сунул руку в щель за сундуком, у самой стены… и замер.

— Князь…

Холмский подошёл. Вытянул из-за сундука свёрток и развернул.

В руках у него был тёмный добротный кафтан в бурых пятнах по всей груди и по рукавам до самого подола.

В спальне сделалось очень тихо. Шуйский глядел на эту одёжу, и лицо у него становилось нехорошим, а Холмский помалкивал и, наклонив голову, внимательно рассматривал находку.

Я же смотрел на кафтан и ощущал, как внутри у меня разворачивается злое веселье. Всякий разумный человек на моём месте расстроился бы, а я вместо этого расхохотался в голос, чем поверг обоих воевод в полное недоумение. Уставились они на меня, как на душевнобольного, и, признаться, я их за это не виню.

— Почему ты радуешься? — осторожно спросил Алексей.

— А ты не понимаешь?

— Нет.

Тогда я взял у Холмского кафтан и поднял его повыше, к свече.

— Убийцы ещё в Кремле.