Глава 6

Эта новость привела меня в шок, и я ещё мягко выразился.

И, наверное, грех так думать, но не думать не выходило… где-то под сердцем у меня потеплело, спало напряжение, ведь я уж было решил, что убили Ивана.

Радоваться чужой смерти нельзя. Я это знал не хуже любого попа. Но поделать с собой ничего не мог.

А следом за облегчением пришло и понимание. Князь, которого я нынче при всём народе ударил, и это видел почти весь Кремль… даже дурак сложит эти два конца в одну верёвку, а на моей шее эта верёвка затянется быстрее, чем у всякого другого. Я ещё и порток толком не натянул, а уже понимал, что эта провокация направлена против меня.

— Как это вышло? — спросил я, зашнуровывая ворот.

— Не ведаю, боярин, — Ратмир так и стоял вполоборота, глядя в стену, чтоб не смотреть на кровать. — Как узнал, так сразу к тебе кинулся. Больше и не знаю ничего. Кричат, что нашли, что зарезан. А где, да как, да кто… того не сказали.

Дверь в спальню открылась снова.

И я, и Маша разом поморщились от того, во что превратилась моя опочивальня. Проходной двор какой-то. Кто хочет, тот и ломится, среди ночи, без стука.

В дверях стояла Анна.

Она обвела глазами комнату… меня, полуодетого, Ратмира с саблей у стены, сестру прикрывшуюся простынёй у смятой постели… Взгляд её метнулся от меня к Маше, потом обратно ко мне, потом снова к сестре. И в этом мечущемся взгляде было столько всего разом, что я не знал, чего от неё ожидать. Ужас там был. Ярость. Боль.

А потом она сорвалась с места.

Подскочила к Маше и с разворота влепила ей хлёсткую пощёчину, так, что голова у ней мотнулась вбок.

— Как ты могла⁈ — выкрикнула Анна, и голос у неё сорвался. — Как ты могла, Маша⁈

И бросилась ко мне.

В руке у неё откуда-то взялся нож. Она занесла его для удара, целя мне в грудь, и лицо у неё было такое, что я понял — она пришла убивать. Но куда ей до меня. Я легко перехватил её запястье в воздухе.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул я, выкручивая нож из её пальцев.

Нож я забрал. И Анна разом обмякла, будто из неё выдернули стержень, на котором она держалась. Осела на пол у моих ног и зарыдала. Не притворно, не бабьими слезами напоказ, каких я навидался при дворе… а страшно, взахлёб, всем нутром, как рыдают, когда рушится всё разом.

И тут дверь открылась в третий раз за эту треклятую ночь.

Влетела Дуняша.

Она не глянула ни на меня, ни на Ратмира с его саблей, ни на скорчившуюся на полу Анну. Ей было плевать на всех, кроме одной-единственной. Кинулась к Маше, которая всё ещё прижимала ладонь к щеке после сестриной оплеухи, швырнула на постель охапку одежды.

— Госпожа! — затараторила она, захлёбываясь словами. — Госпожа, там весь Кремль на ногах! Тебя обыскались, в опочивальне твоей пусто, постель холодная, а брат твой убитый лежит, и народ уже кричит, что и тебя… что тебя не то умыкнули, не то извели, как князя Михаила! Стража ошалела, воют, по всем переходам мечутся! Одевайся, госпожа, скорее, покажись людям, покуда они там до греха не додумались да сгоряча половину Кремля не перерезали!

— Одевайся, — сказал я Маше. — Быстро.

И, мотнув Ратмиру головой, мы с ним подхватили Анну под руки и выволокли её из спальни в сени. Незачем ей было слушать, как одевается сестра, и незачем сестре одеваться при ней.

В коридоре толклись мои курмышские, с саблями наголо, встревоженные, ничего не понимающие. Смотрели на нас, на бьющуюся в наших руках Анну. Я велел им отойти. В дальний конец перехода, за поворот, откуда не видать двери в мою спальню. Чтоб, когда Маша оденется и выйдет, ни одна живая душа не увидела, из чьей опочивальни выходит Великая княгиня среди ночи.

Дружинники ушли за поворот. И тогда я наклонился к Ратмиру и прошипел ему на ухо, тихо, чтоб Анна не слышала.

— Надеюсь, мне не надо тебе говорить, что ты ничего не видел?

— Как и в прошлый раз, боярин, — отозвался он, не дрогнув лицом. — Ничего я не видел.

Я кивнул. Отпустил Аннину руку, держать её было уже незачем, сил нападать у неё уже не было… она была сломлена. Тем не менее, я спросил у неё.

— За что ты меня убить хотела? Неужто и впрямь думаешь, что я твоего брата убил? И что Маша со мной заодно?

Анна подняла на меня мокрое лицо с прилипшими ко лбу прядями. И плюнула мне в глаза.

— Все видели, как ты его давеча бил! — выдохнула она с ненавистью. — Весь Кремль видел, как ты бил у конюшен! А теперь он лежит убитый… и рядом с телом, своей кровью, перед смертью успел вывести: «убил Строганов»! Своей кровью, слышишь⁈ Кого мне ещё винить, кого⁈

Она рванула руку, вырываясь из моих пальцев.

Я не поверил своим ушам. Надпись? Кровью? Своей собственной? Я оглянулся на Ратмира. Но по его лицу видно было, что и он про эту надпись слышит впервые.

— «БЛИН! — про себя выругался я. — Кто ж мог знать, что днём выйдет драка?»

Да, откровенно говоря, никто не мог. Стало быть, убийца ждал случая и подгадал под свежую ссору… прям эдакий ловкач.

В этот миг из спальни вышла Маша.

Одетая, собранная, уже не Маша, а Великая княгиня всея Руси. Только щека ещё горела красным пятном от сестриной ладони, и это пятно было единственным, что осталось от той женщины, что четверть часа назад лежала в моей постели.

Я коротко, вполголоса, пересказал ей то, что услышал от Анны. Про надпись кровью.

Маша выслушала и посмотрела на меня с недоумением.

— Но ты же был со мной, — сказала она. — Всю ночь. От колоколов и назад. Ты никуда не выходил.

Анна вскинулась при этих словах. Извернулась и попыталась пнуть сестру ногой.

— Так значит, вы оба его убили! — взвизгнула она. — Оба! Ты его держала, а он резал! Или наоборот! Спелись, любовнички!

Маша шагнула к ней и с размаху врезала пощёчину. Анна осела на пол, обмякнув окончательно.

— Дура! — крикнула Маша, и голос у неё сорвался пополам. — Сама-то слышишь, что несёшь? Я и своего родного брата? Ты в уме ли, Анна? Опомнись!

Анна не ответила. Только рыдала, скорчившись у стены, закрыв лицо руками, и плечи у неё ходили ходуном.

Маша постояла над ней, дыша тяжело, глядя сверху вниз на сестру, которую только что ударила. Потом обернулась к Ратмиру.

— Уведи её, — тихи сказала она. — Вон в ту опочивальню, что рядом с этой. Запри и стереги. И никого к ней, кроме Дуняши. Никого, слышишь? Пусть выплачется, покуда себя с ума не свела и на людях чего не наговорила.

Ратмир поклонился. Нагнулся, помог Анне подняться, она уже не сопротивлялась, шла как во сне, спотыкаясь. Он увёл её в соседнюю спальню, где, насколько я знал, потайных ходов не было.

Я кликнул своих курмышских из-за поворота и велел им идти с нами.

Мы вышли на двор.

Кремль был похож на развороченный муравейник. Факелы метались во тьме, люди кричали. Стража носилась взад-вперёд, у ворот показались бояре в шубах. Слуги выглядывали из дверей и окон со свечами в руках, а кто-то просто стоял столбом и таращился.

Я шёл через двор и краем уха ловил, что кричат. И крики эти мне не нравились. «Строганов», — долетало то с одной стороны, то с другой. Не «убийца неведомый», не «тати ночные». К утру вся Москва будет знать одно — воевода днём бил князя, а ночью дорезал.

Я это понимал на ходу, шагая мимо факелов и разинутых ртов. И в глазах людей, что попадались мне навстречу, читалось одно — меня уже судили. И оправдываться перед этим судом было всё одно, что ветер руками ловить.

Тело нашли в малой тронной палате.

В той палате, откуда давеча Маша выставила брата вон. Там же он меня попрекал кровью, эту кровь из него и выпустили.

Народу в палате набилось битком. Увидев меня, толпа расступилась, пропуская. И по тому, как люди расступились, как отводили глаза, как переглядывались и толкали друг друга локтями, я понял: надпись эту видел всякий, кто тут побывал.

Михаил Борисович лежал на полу, у самого возвышения. А рядом с ним, было выведено кровью: «убил Строганов».

Я подошёл к телу.

В груди у Тверского зияла рана: под левым соском, узкая, глубокая, от клинка. А поверх того горло было перерезано, буквально от уха до уха, одним движением. Крови натекло много, целая тёмная лужа, и по краям она уже подсыхала, темнела, стягивалась коркой.

И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы всё понять.

Чтобы написать два этих слова, при этом макая палец в собственную кровь, выводя букву за буквой, нужно время. Нужны силы. Нужно, чтобы сердце гнало кровь по жилам, чтобы рука слушалась, чтобы в глазах не мутилось. У Михаила ничего этого не было и быть не могло. С клинком под сердцем и распоротым горлом он умер раньше, чем осел на пол.

Надпись сделал убийца. Уже после того, как убил Тверского, обмакнул палец в чужую стынущую кровь и вывел на полу моё имя, не спеша и не боясь, что покойник начнёт сопротивляться.

Додумать мне не дали.

Потому как в палату вошёл Иван.

За ним, по бокам, стояли Ильдар и Воислав. Сотник шёл вплотную, прикрывая князя плечом, как ему и положено. Воислав мне кивнул, тогда как Иван увидел тело дяди, и лицо у него разом стало белым, а на глаза навернулись слёзы. Он рванулся вперёд.

Воислав придержал его. Не грубо, но крепко, за плечо, не пустил ближе, чтоб мальчишка не наступил в кровь, не сдвинул тело, не увидел вблизи распоротого горла родного дяди. Такое двенадцатилетнему видеть незачем, это и взрослому мужику не всякому по нутру.

А вот надпись Иван разглядеть успел.

И лицо его перекосило.

— СТРАЖА! — крикнул он. — ВЗЯТЬ ЕГО!

В палате всё замерло. Даже Маша.

— Великий князь, — быстро сказал я. — Я его не убивал.

Маша шагнула вперёд и заслонила меня собой. Встала между мной и сыном.

— Сын, — твёрдо сказала она. — Этого не мог сделать Дмитрий Григорьевич.

— ПО-ЧЕ-МУ? — Иван прошипел это по слогам, растягивая каждый звук, и смотрел на мать. И столько было в мальчишеском взгляде разом и боли, и обиженного недоверия, что мне и самому стало не по себе, хоть смотрел он вовсе не на меня.

Маша обвела глазами палату полную боярства и челяди, полную любопытных глаз да жадных до чужого срама ушей и ответила ему.

— Отвечу, когда останемся одни.

Ответ этот Ивана не устроил ничуть. Он выпрямился во весь свой невеликий рост и задрал подбородок. И в этот миг он был сильно похож на своего покойного отца в час гнева. Однажды мне выпало увидеть его в гневе, тем более, что орал он на меня.

— Я — Великий князь всея Руси! — отчеканил он. — И я приказываю воинам, что присягали мне и целовали на том крест: взять Строганова и свести в поруб! Он убил моего дядю! Все видели надпись подле тела! Все видели, как он нынче у конюшен свалил его наземь!

По палате прокатился одобрительный гул. Из задних рядов, где уже столпились бояре, раздались выкрики — кто кричал про безродного, что не по чину загордился, кто поминал, что выскочку давно бы надо укоротить на голову. Хромой был тут, и ещё пяток тех, кому я за эти годы отдавил все мозоли да перешёл поперёк все дороги. Радовались, шельмы. Ночь на дворе, кровь на полу, покойник у возвышения, а у них на душе праздник, какого давно не выпадало.

— Нет! — Маша не сдвинулась ни на палец, стояла между мной и стражей. — Он не мог этого сделать, сын! Услышь меня!

— Почему ты ему так веришь? — сделав шаг вперёд прошипел Иван. — Поче-му, матушш-шка? Что он тебе, что ты за него горо-ой?

Маша молчала мгновение, а потом сказала. С такой злостью на саму себя, что видно было, как каждое слово ей поперёк горла.

— Потому что Дмитрий Григорьевич всю эту ночь был со мной.

В палате тут же стало тихо.

Не сразу… сперва расслышали ближние. И от них поползло дальше, к задним рядам. Кто-то охнул. Кто-то прикрыл рот ладонью. Хромой вытаращился, забыв закрыть свой. Бояре переглядывались, и на лицах у них менялось всё разом.

Маша сказала это, чтобы меня спасти. И спасая меня, отдала на растерзание себя, своё имя, свою честь. Она это знала наперёд, когда открывала рот. И всё равно открыла.

Буду честен, я не ожидал, что она на это решится. Но то, что она сделала ради меня, меняло ВСЁ!

Но сейчас это было не то, о чём следовало думать.

Иван стоял оглушённый. До него медленно доходило, и до него, и до всех, — что значат материны слова. И лицо его из белого делалось пунцовым, а губы дрожали.

А я, пока он не опомнился, пока не осел этот шёпот, решил скорректировать внимание с признания на то, из-за кого мы здесь собрались.

— Великий князь, — громко сказал я, — эту надпись оставили уже после смерти твоего дяди. С такими ранами человек не живёт и трёх ударов сердца. Кровь из него ушла разом. Он не мог этого написать. Ни своей кровью, ни чьей-либо ещё. За него написал убийца.

Я тут слегка утрировал насчёт трёх ударов сердца. С грудной раной иной ещё побарахтался бы. Но с горлом — нет, тут я не врал. И для дела было нужно, чтоб мальчишка это услышал и запомнил, чтоб зерно сомнения в него легло.

Иван перевёл взгляд с меня на тело, на буквы, снова на меня.

— ВСЕ ВОН! — топнув ногой, вдруг заорал он. — Все вон отсюда! Живо!

Палата начала пустеть. Бояре потянулись к дверям, оглядываясь, шепчась, унося сплетни. Также я понял, что «все» — это не про меня и не про Машу. Нас двоих Иван оставлял.

Пока палата пустела, я подошёл к креслу у стены, сдёрнул с него тяжёлое суконное покрывало и накрыл им тело Тверского. И надпись заодно, краем. Нечего покойнику лежать напоказ, как и мальчишке глазеть на кровавые буквы с моим именем.

Наконец в малой палате остались трое. Я, Иван и Маша.

— Сын… — начала Маша.

Иван её перебил.

— И давно? — спросил он.

Маша глянула на меня, и я шагнул вперёд. Незачем ей было одной это тянуть, раз уж вскрылось.

— С охоты, — сказал я. — С той, где был князь Олелькович.

В этот миг в палату вошёл митрополит.

Варлаам оглядел опустевшую палату, увидел накрытое сукном тело, перекрестился широко.

— Горе-то какое, — сказал он, и в голосе его была настоящая скорбь. — Господи, помилуй раба твоего. Князь крови, а вон как.

Иван обернулся к нему. И по тому, как митрополит принял на себя взгляд мальчишки, как посмотрел затем на нас с Машей, я понял, что слухи до Варлаама уже дошли. Хотя будем смотреть правде в глаза, Варлаам ещё перед охотой намёками благословлял меня, чтоб Маша не пошла за литовца, чтоб держалась меня.

— Владыко… — Иван задохнулся. — Владыко, ты слышал? Матушка… она с ним… с Дмитрием Григорьевичем…

— Слышал, — спокойно сказал Варлаам. — И тебе, отрок, вот что скажу. Негоже сыну судить мать. И негоже отроку, у которого молоко на губах не обсохло, рядить старших да с них спрос чинить. Мало у тебя ещё годов, чтоб в такие дела встревать.

— Она отца моего память… — Иван осёкся, губы у него дрожали, и слёзы уже катились. — Она батюшку опозорила! Он в могиле лежит, а она…

— А ты про батюшку своего много ль помнишь? — мягко перебил его митрополит. — Восемь годков тебе было, как его не стало. Молодая вдова, четверо детей на руках, и трон под ней, за который вся Русь друг другу глотки рвала. Ты хоть раз подумал, каково ей было? Одной? По ночам? С кем ей было слово молвить, у кого силы взять, когда со всех сторон волки?

Иван больше не проронил ни слова. Слёзы катились у него по щекам, а он их даже не утирал, стоял и слушал, и это молчание было уже добрым знаком.

— Горе, отрок, оно людей друг к дружке жмёт, — продолжал Варлаам негромко. — Мать твоя схоронила мужа, а Дмитрий Григорьевич схоронил жену, Алёну, которую любил, я то доподлинно ведаю, пуще собственной души. Двое, что одним горем биты да одной бедой пришиблены, потянулись один к другому за опорой, потому как больше опереться-то им было и не на кого во всём белом свете. Грешно оно вышло перед Господом, дело понятное, и я того не обеляю. Только грех у них свой, и им за него ответ давать на Страшном суде, а тебе, отроку, того ответа с них не спрашивать.

Слова эти помаленьку доходили до Ивана. Плечи у него опустились, и злость, что давеча его распирала, вытекала из мальчишки вместе со слезами. И Варлаам, приметив эту перемену, повёл разговор дальше.

— Ты вот что вспомни, отрок, — сказал он и повёл рукой в сторону накрытого сукном тела. — Вспомни, кто все эти годы был при тебе неотлучно, кто трон под тобою держал, покуда его со всех сторон норовили из-под тебя выдернуть. Дмитрий Григорьевич и держал. В Казани, когда по всей Москве шептались, будто матушка твоя жену его со свету извела, он и тогда от тебя не отшатнулся, полки на измену не повёл, а взял тебе город да привёл тебя домой живым и невредимым. Он тебя охотиться учил. Саблю в руки вкладывал. На защиту встал, когда родня твоя мятеж устроила. И за это… — показал митрополит на меня, — вот его-то, вернейшего твоего слугу, тебе нынче под нож и подводят.

Маша тем временем подошла к сыну. Обняла за плечи, притянула к себе.

— Иванушка, — со слезами на глазах сказала она, — мы с тобой обо всём поговорим. Обо всём, что ты захочешь спросить, ничего не утаю. Только после, наедине, когда всё уляжется, когда рассветёт. А сейчас иди, отдохни. Ночь на дворе, а на тебе лица нет, ты весь дрожишь. Ступай с Ильдаром, ляг. Мне тут надо разобраться… с этим, — она кивнула на тело брата, и голос у неё дрогнул. — Мне надо, слышишь? Матери твоей. Доверься мне в этом.

Иван постоял ещё. Глянул на меня, и во взгляде этом уже не было той ночной слепой ярости. Потом кивнул матери и пошёл к дверям. У порога обернулся. Хотел что-то сказать, но не сделал этого.

Мы остались втроём. Я, Маша и митрополит. Над накрытым телом князя Тверского.

— Дозволь, Дмитрий Григорьевич, я о теле похлопочу, — сказал Варлаам. — Обмоют, обрядят, как князю подобает. Отпоём честь по чести. Не дело ему тут на полу лежать.

— Погоди, владыко, — сказал я. — Мне сперва нужно время с телом.

— На что тебе время-то?

— Осмотреть надо. Покуда не обмыли и не сдвинули. Мёртвый порой больше расскажет, чем живой. Дай мне четверть часа.

Маша не возразила, и митрополит лишь пожал руками. Мол делай.

Я стянул сукно.

И забыв, что они стоят рядом, принялся за дело. Спокойно, стараясь ничего не пропускать.

Буду честен, я не знал, что искать, но надеялся найти хоть что-то. Мои познания в этом деле ограничивались просмотром кинофильмов.

Первым делом осмотрел руки покойника. Я поднял Михаилу правую кисть, поднёс к факелу, оглядел пальцы. Указательный и средний были в подсохшей крови до второго сустава. Этой рукой писали кровью. Ногти чистые, под ними пусто. Значит, не царапался перед смертью, не хватался за клинок, не отбивался, не цеплялся за убийцу. Взяли его врасплох. Скорее всего из-за спины, в один приём. Он и понять ничего не успел, не то что защититься.

Хотя возможно и другое. Убийца был не один и его скрутили толпой.

Я осмотрел раны, обе. Та, что под сердцем, была узкая, с чистыми краями. Одним ударом и наверняка. Горло резали уже потом, для верности, когда князь оседал или уже осел. Разрез глубокий, почти до хребта.

Я прикинул по ранам, как оно всё вышло. Горло резали слева направо, разрез шёл от левого уха вниз, к правой ключице, а из этого следовало, что убийца стоял у князя за спиной, закинул руку ему через плечо да рванул лезвие к себе.

Оружия при теле не было. Я приподнял край, поглядел под спиной — нет. Убийца унёс клинок с собой. Клинок мог бы много чего рассказать.

Я проверил карманы, за пазухой, у пояса. Почти полный кошель на месте. Перстни на пальцах, все до одного, с камнями. Стало быть, не грабёж… хотя это и так было очевидно.

После осмотра я поднялся с колен, оглядел палату. Клинка не было, но я, на всякий случай, прошёлся по палате. Заглянул за кресла, под возвышение, в тёмные углы, куда факельный свет не доставал.

И нашёл.

У самого трона недобро блеснуло железо.

Я нагнулся, поднял нож, повернул к огню и, разглядев как следует, сплюнул себе под ноги.

— Он? — спросила Маша, шагнув ближе. — Этим резали?

Я кивнул. Клинок был в крови по самую рукоять и в этом деле ошибки быть не могло.

Митрополит смотрел на меня. Он заметил на моём лице крайнее недовольство.

— Что тебя так осерчало, Дмитрий Григорьевич? — спросил он. — На тебе лица нет.

Я повертел нож в пальцах, поднёс к самым глазам. Рукоять с обмоткой была мне знакома до последнего витка ремешка, а на черенке чернела зарубка, которую я когда-то сам нанёс шилом, чтоб не путать своё с чужим на общем верстаке. И сталь я признал в единый миг по волнистому её узору, по глухому отливу, каких больше ни у кого в округе не водилось. Это был мой нож, сделанный из дамасской стали. Одна из первых моих работ, и во всех походах он был при мне.

— Это мой нож, владыко, — сказал я.