Глава 13

Сулейман-бек повернулся ко мне. Улыбка у него была спокойная и чуть усталая.

— Потому что там уже знают, Дмитрий-бей. В Бахчисарае знают… не от меня, у Менгли-Гирея свои уши в Стамбуле. Я всего лишь опередил события. Через месяц ты услышал бы то же самое от любого кафского грека. Войны ещё нет, но обе стороны к ней готовятся. Отчего, думаешь, Менгли-Гирей вернул Литве Канев и увёл войска домой?

Я кивнул, после чего бек сел в седло.

Вскоре он и его свита скрылись за воротами, и я сплюнул на землю.

Я не знал про Канев и про отход. Из Крыма и Литвы вести шли долго, и последнее, что докладывал Глав — Менгли-Гирей один, Литва собирает войско у Днепра. Я тогда порадовался и решил, что Литва с Крымом будут лить кровь друг друга напропалую до самой зимы, а мы тем временем займёмся своими делами.

Но что-то пошло не так. Вернее, теперь было понятно, что именно. Мир между Стамбулом и Венецией показал Менгли-Гирею, что султану больше не нужен цепной пёс на Днепре, османы перестанут его поддерживать золотом, а значит, воевать с Литвой не на что и незачем. И хан, скорее всего, заключив мир с Казимиром, развернулся. Отдал Канев, увёл тумены и сел в Крыму ждать флота.

В принципе это было разумно, и на его месте я сделал бы то же самое.

Плохо было другое. Литва, которая должна была год зализывать раны, теперь свободна. Казимир получил обратно Канев… я про себя выругался, не узнав у бека судьбу Черкас. Но что-то мне подсказывает, что Менгли пришлось оставить город.

— Глав, ты всё слышал?

— Да, — ответил он. — Сегодня же пошлю людей узнать подробности.

— Хорошо. Займись этим, после чего мы поедем с тобой в поруб. — Я повернулся к дружиннику, что стоял рядом. — Скачи в Кремль и найди сотника Ратмира. Скажи, чтобы он послал людей за толмачом. Понял?

— Всё исполню, воевода, — ответил воин, и через пять минут покинул подворье.

Примерно через полтора часа мы стояли у поруба.

Толмач Безобразов с Ратмиром были уже здесь.

В прошлый я велел капать на лбы немцев по капельке. Каждому в отдельной камере, в темноте, привязанным к лавке так, чтобы голова не двигалась. Кожаный мешок с водой над теменем, и из мешка, через тростинку, капля за каплей… в одну точку.

Ратмир открыл первую дверь.

Ульрих лежал на лавке, и я его не узнал. Несколько дней назад это был крепкий немец лет тридцати, который на дыбе цедил сквозь зубы «Ульрих» и молчал про остальное. Теперь на лавке лежало нечто с провалившимися глазами и мокрой макушкой, и оно вздрагивало всем телом при каждом ударе капли. Ратмир снял мешок. Ульрих заплакал… молча, не закрывая лица, потому что руки были привязаны.

— Спроси его, — сказал я Климу, — готов ли он говорить.

Клим спросил. Ульрих завыл и ответил согласием.

Второй, тот, что с зашитым бедром, выглядел не лучше. Разве что не плакал, а бормотал. Даже без перевода я понял, что он молится.

В общем, оба заговорили. Каждый в своей камере, без дыбы, без железа, за одно только обещание, что мешок с водой больше не повесят.

Только говорили они по-разному.

Ульрих сказал, что «священная сотня» барона ровно сотня, как и называется. Сто рыцарей чистой крови. Второй сказал, что сотня давно больше сотни, и что при нём в Блютенбурге их было полторы. Ульрих сказал, что мастерские барона стоят под стенами Блютенбурга, за рвом, и что туда никого не пускают. Второй сказал, что мастерские в Мюнхене, у реки, и что барон ездит туда по два раза в неделю. Ульрих говорил про пушкарей из Нюрнберга, второй про панцирников из Аугсбурга. Про то, как они сюда шли, оба говорили одно и то же… но это я и без них знал.

Я стоял меж двух дверей и слушал, как Клим переводит то одного, то другого, и с каждой минутой злился сильнее.

Даже после того, что они прошли, всё равно продолжали врать.

— На дыбу, — сказал я Ратмиру. — Обоих и порознь, в разные концы. Чтобы не слышали друг друга.

Безобразов побледнел, но не сказал ничего. Глав кивнул и пошёл во вторую камеру, куда палачи перенесли одного из немцев.

Дыба… рычаг. И Ульрих закричал на первом же подъёме. Я велел опустить. Клим спросил про сотню, Ульрих ответил. Я велел поднять снова, Клим спросил про мастерские. Опустить… и так три раза… потом я перешёл в другой конец поруба, где палачи уже подняли второго, и тот хрипел, а Глав играл кинжалом перед его глазами.

И вот только тогда они одинаково запели.

Священная сотня… барон зовёт её сотней, потому что так красивее, и потому что сотня было в начале. Сейчас в ней сто сорок рыцарей, и при каждом по два-три оруженосца — всего около четырёх сотен сабель, если считать всех, кто носит на плаще башню и ветку. Все — немцы. Из тех родов, где барон проверял кровь до четвёртого колена, и записывал в книгу. Шведов, поляков, чехов, датчан в сотню не берут. Даже за деньги.

Мастерские и там, и там. Под стенами Блютенбурга стоит литейная, куда не пускают никого, кроме сотни и мастеров. Там льют стволы по венецианскому образцу, с тех восьми, что барон получил через Мочениго. А в Мюнхене, у реки, стоят кузни и пороховые мельницы, и туда барон ездит сам, потому что порох у него выходит хуже нашего, и он знает, что хуже.

Мастера… барон скупает всех, кого может. Пушкарей из Нюрнберга, панцирников из Аугсбурга, пороховых дел мастеров из Льежа. Двух алхимиков, которые обещали ему что-то и чего-то не дали, он казнил. Но тем, кто работает честно и знает своё дело, платит вдвое больше обещанного. Вот только те мастера кто сам не идёт… того увозят. Примерно также хотели увезти моих литейщиков.

И стекло.

Барон знает про русское стекло. Знает, что оно чище венецианского, и злится. Второй сказал, что барон при нём назвал это «несправедливостью божьего порядка». Потому что московиты не могут делать стекло, а делают. И барон собирается похитить с Мурано стекольного мастера, чтобы своё. Уже послал людей.

Также было интересно послушать, как у них проходят собрания. И я почти не удивился, услышав про круглый стол.

В большой зале Блютенбурга стоит круглый стол. За ним двенадцать мест — младшие командиры Священной сотни. Барон садится, и вокруг него садятся те, кого он выбрал, и они говорят про мир… про то, каким он будет, под их рукой. Где каждый народ займёт своё место по крови, и те, чья кровь чище, будут править, а прочие работать на их благо. Где не будет войн, потому что не будет тех, кто может воевать. Они это называют «порядком». Ульрих сказал это слово с гордостью даже на дыбе.

Я слушал и думал про короля Артура. Гюнтер помнил те же книги, что и я. Только читал их иначе.

И последнее. Барон не скрывает, что после Альбрехта займёт императорский трон. Говорит об этом за столом. Говорит, что Альбрехт стар, что оставшийся сын слаб, а у барона от герцогской дочери дитя, и это дитя будет германским императором, а до его возраста императором будет отец. Сотня об этом знает, и сотня за это стоит.

Всё. Больше они не знали. Я видел, что не знали. Ульрих под конец нёс что-то про Влада Цепеша и про то, как венгерский король будет ему мыть сапоги, но это было уже сказано с пеной у рта.

Их сняли и уложили на лавки. Палачи вправили обоим плечи, потому что я велел: мне нужно было, чтобы до казни они дошли ногами.

И мы вышли во двор поруба. Клим пошёл к стене и долго стоял, опершись лбом о камень. Я его не трогал.

— Что с ними будешь делать? — спросил Глав.

— Казнить.

— Как?

— Четвертовать, — ответил я. — На площади, при народе. Показательно и жестоко, Глав. Чтобы каждый, кто когда-нибудь соберётся идти на Русь за нашими секретами… подумал — стоит ли. Чтобы через год в Блютенбурге за круглым столом рассказывали, как в Москве обошлись с двумя из проклятой сотни. Пусть знают.

Глав кивнул. Он, как мне показалось, даже не удивился моей жестокости.

На следующий день я снова приехал в поруб, и занялся уже боярами.

Басенок, Шестун, Лукьянов, дьяк Кривцов, сотник Окул и десятник. Каждого по очереди, только с этими было проще. Все они уже говорили. Каждый раз, когда Ратмир начинал поднимать верёвку, они говорили снова, быстро и много, но нового в этом не было ничего. Те же имена, что уже назвал Окул. Те же письма, что уже нашёл Холмский. Шестун плакал и звал мать. Басенок ругался и тоже плакал, моля о пощаде. Окул молчал, пока его не поднимали. Лукьянов просил передать сыну, чтобы тот не мстил, и это было единственное, что я счёл достойным записать.

Кривцов сказал одно — что нож из моего сундука он вытащил по слову Басенка, и что Басенок обещал ему думный чин.

Ближе к обеду я закончил. Вымыл руки в бадье у выхода, велел Ратмиру накормить всех (до казни они должны стоять на ногах) и направился в Кремль.

Мария приняла меня в кабинете. Она там была одна и, когда я вошёл, отложила перо и просто ждала.

Я рассказал всё. Сначала про Сулейман-бека — мир с Венецией, конец торга, Крым. Потом про рыцарей — про сотню, Блютенбург, круглый стол, императорский трон. Потом про бояр, от которых нового ничего не услышал. И под конец, что завтра на площади четвертуют двух немцев, а послезавтра придёт черёд Басенка, Шестуна, Лукьянова, их воинов и дьяка.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, она долго молчала.

— Османы… — нахмурившись произнесла она. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас сказал, Дима? Ты сказал, что вскоре в Крыму сядет тот, кто взял Царьград. У кого сто тысяч войска и флот, которого мы отродясь не видели. И что мы полезем с ним воевать.

— Понимаю.

Она посмотрела на меня.

— Что делать будем?

— Прежде всего, Маш… не воевать с османами. По крайней мере, не сейчас и не первыми. Между нами и Крымом лежит Большая Орда. С ней надо разобраться раньше, чем флот войдёт в Кафу. Чтобы к тому дню, когда османы сядут на Крым, наши полки стояли уже на Дону и на нижней Волге… Вот тогда и подумаем, готовиться ли к войне с султаном.

— А если он ударит раньше?

— Тогда мы окажемся там, где окажемся. Но он не ударит раньше. Ему сначала нужно закрепиться в Кафе. Потом ему надо будет объяснить генуэзцам, венецианцам и Папе, что это всё он сделал не против них. Это года три, не меньше.

Мария помолчала.

— А помнишь, — задумчиво сказала она, — весной, при кардинале… нам предлагали союз христианских государей против турка. Святую войну, под которую находятся деньги, и мы отказались. Ты отказал, а я согласилась. И теперь мы не можем рассчитывать, что они придут на помощь.

— Поверь мне, — сказал я. — Они и так бы не пришли. Ни Рим, ни Венеция, ни Казимир, ни Ливония. Рим уже двадцать лет собирает крестовый поход против турок, а собрал только деньги, которые Матьяш украл и потратил на чехов. Венеция мирится с султаном, пока мы тут разговариваем. Если бы мы тогда ввязались в их «святую войну», то сейчас воевали бы с османами одни, а Рим слал бы нам благословения. Так что мы ничего не потеряли, Маш. Ничего.

— И что ты думаешь делать?

— Буду использовать Хасана.

Она чуть наклонила голову, ожидая продолжения.

— Пошлю к нему людей. Наверное, Некраса.

— Это кто?

— Подчинённый Глава, — ответили я.

— А, — Мария кивнула. Глава она запомнила. В Москве с повязкой на глазу ходил только он, и не запомнить его было невозможно. — И что твой Некрас?

— Найдёт Хасана. Тот ушёл за Волгу, к Яику, с людьми и с казной Казимира. Надо узнать, сколько у него сабель на самом деле, а не по слухам. Кто к нему пристал после Ахтубы, кто отпал. Что с Муртазой и с Шейх-Ахмедом… они после той сечи потеряли половину своих и было бы хорошо узнать сколько у него сабель сейчас. — я сделал небольшую паузу. — И, если Хасан жив и силён… по зиме я, наверное, отправлюсь в поход. Разобраться с его братьями и посадить его на престол. Как и договаривались.

Мария смотрела на меня, и по лицу её было видно, что она это уже прикидывает во сколько это выльется казне — дорога, полки, хлеб, зима.

— То есть, — сказала она, — вместо того, чтобы всё это за нас делал сам Хасан… ты хочешь сделать за него всю грязную работу?

— А какие у нас варианты?

— Подождать.

— Можем подождать и отложить на год. Но кто знает… — я откинулся на спинку лавки. — Мехмед не дурак. Он послал ко мне бека с предложением делить степь, и бек привезёт ему мой ответ. Уклончивый и вежливый, но всё-таки ответ. Султан поймёт, что такого соседства мы не хотим. И что он сделает? Попробует использовать Орду против нас, пока она не наша. Поддержит золотом Муртазу… или Шейх-Ахмеда, кто из них окажется сговорчивее. Даст им пушки, которые купил у меня же. И тогда мы получим Орду, которая снова сильна, и за спиной у неё Стамбул. Нет, Маш. Ждать нельзя. Пока они делят Крым, надо брать Волгу. И когда Мехмед возьмёт Кафу, мы… — я сделал паузу. — Тогда мы нападём на уставших от войны османов и крымских татар.

Мы немного помолчали. Со двора доносился стук: плотники разбирали помост от похорон и ставили другой — для казни.

— Тогда нам нельзя откладывать надолго заседание Боярской думы, — сказала Мария. — Надо изложить там наши планы по присоединению земель Большой Орды и…

— Не торопись, Маш, — перебил я. — У нас время есть. Сначала надо понять, какими силами располагает Хасан, и уже от этого будем отталкиваться. Полки, обозы, порох, сани… всё считать от того, что скажет Некрас.

— А зачем?

— В смысле?

— Зачем им знать про Хасана? — она пожала плечами. — Мы идём завоёвывать Большую Орду. А про Хасана ей знать не обязательно. Хасан… это твоё дело и моё. Пусть думают, что мы идём просто бить татар. Они это любят.

Я слушал и, честно говоря, любовался. Она сказала вещи, видя их под правильным углом. Я же просто перемудрил, и зачем-то начал всё усложнять.

— Ты права, — произнёс я, при этом решил немного оправдать себя в её глазах. — Просто я хотел отсрочить созыв Думы. Дать слухам о нас улечься.

Мария поднялась из-за стола, обошла его и остановилась передо мной.

— Да кому ты рассказываешь? — лукаво улыбнулась она.

— Ладно, поймала меня с поличным, — ответил я.

Мы немного помолчали, как вдруг она сменила тему.

— Ты уже строишь планы на Тверь. Ведь так?

— Нуууу… — тянуть было бессмысленно. Этот вопрос был в повестке дня с той секунды, как Михаил Борисович был убит, и я ждал только подходящего момента, чтобы его поднять. Похоже, момент выбрала Великая княгиня, решив, что готова обсуждать этот вопрос.

— Ясно, — сказала Мария и села мне на колени.

Просто взяла и села, как садилась дома в Александрийске, и обняла за шею, посмотрела мне в глаза и поцеловала. Когда наши губы разъединились, она посмотрела мне в глаза, договорила.

— Как же я рада, что теперь мне скрываться не надо. Как гора с плеч.

Я покосился на неё. Гора с плеч… три дня назад эта гора называлась «срам» и «блудница», и по Москве про неё пели песни. Но Мария говорила искренне… и ещё она меня забалтывала. Так забалтывают, когда впереди разговор, к которому надо подвести.

— Говори уже, — сказал я.

— Я уже говорила с Анной, — произнесла она, не слезая с колен. — Она согласна.

— На что?

— Как последняя в роду тверских князей… от престола отступиться. Тверское княжение, города, волости, всё, что было за Михаилом, признать за за Великим князем Московским, как выморочное. И на том крест целовать. При митрополите и при Думе, чтобы ни один тверской боярин не сказал потом, что княгиню принудили. Выморочная вотчина отходит Великому князю, так испокон веку заведено. Только прежде никто не отдавал так… целое княжение.

Я немного помолчал. Получалось, пока я думал, как подступиться к этому разговору, и ждал «подходящего момента», сёстры сели вдвоём и решили дело самостоятельно.

— И что она попросила взамен? — спросил я.

— Ничего такого… — Мария повела плечом. — Останется жить со мной, в Москве. А потом, как сложится. Судя по всему, в Тверь она возвращаться не хочет. Понимает, что без брата ей там будет очень тяжело. Тверские бояре её за княгиню держать не станут. И ещё она попросила поставить управляющего над всеми мастерскими, что принадлежат её роду. Сукно, кожи, кузни, солодовни в Твери — они за Анной, и она хочет, чтобы с них шёл доход ей, а не в казну. Так что без денег она не останется, — Мария усмехнулась. — Разумеется, я согласилась. Анна не может иметь детей, и она укажет в духовой грамоте, что после своей смерти, всё её имущество будет разделено между Еленой и Анастасией.

— Это очень выгодное предложение, — согласился я. — А наместника в Тверь уже думала кого?

— Думала, — ответила она. — Князя Ивана Васильевича Оболенского. Того, что Стригой зовут. Ты его в Думе видел, только вряд ли приметил. Род старый, Рюриковичи, тверские его примут, как своего по крови. А служил он всегда Москве, и отец его служил. Не вор и не пьяница, в Думе рта лишний раз не раскрывает. Мне такой в Твери и нужен.

Оболенский.

Фамилию эту я знал ещё оттуда, из другой жизни, из книг… князья Оболенские. Если мне память не изменяет, их род будет существовать до 1917 года, а что было с ними дальше я не знаю.

(От авторов. Князь Иван Васильевич Стрига-Оболенский — лицо историческое. Воевода Василия Тёмного и Ивана III, был наместником в Пскове, участник казанских походов и покорения Новгорода. В реальной истории он умер в 1478 году в Новгороде, где стоял наместником.)

— Хороший выбор, — сказал я.

— Знаю, — ответила Мария и снова меня поцеловала. В этот момент раздался стук в дверь и, прежде чем ответить, Мария тяжело вздохнула, вернулась к себе на место. — Войдите.

Дверь открылась и в проходе показалась Улита.