Глава 14

Я посмотрел на девушку, о которой до сих пор только слышал.

Улита стояла в дверях, сложив руки поверх передника, и глаз не поднимала. И первое, что я отметил — она была похожа на Иву. Только стройнее, и взгляд мягче.

Я оглядел её с ног до головы, перевёл взгляд на Марию и покачал головой.

— Не думаешь, — сказал я, будто Улиты в комнате не было, — что, приставив её к Ивану, ты рискуешь его ещё сильнее привязать к Иве? Он же в ней Иву и видит…

— Видит, — легко согласилась Мария. — Но понимаешь, Дима, мальчику тринадцать, и он не Иву хочет. Он просто хочет женщину. А Ива просто первая, кто попался ему на глаза… вот он и решил, что хочет именно её. Дай ему другую, похожую, но ласковую, и через месяц он забудет о ней. И дай Бог, Ива останется ему просто другом.

Я выслушал и спорить не стал. Маша мать, ей виднее, а то, что у меня другое видение, это мои проблемы. Она воспитывает своих детей, как хочет, как и я делаю это со своими. Касательно воспитания моих дочерей, я никому не даю указывать, как их растить, и лезть в чужую детскую с советами тоже не собирался.

Марии наверняка надо было поговорить с Улитой об Иване, без меня. И решив, что мне здесь делать больше нечего, я начал подниматься.

— Останься, — вдруг сказала Мария.

— Уверена?

— Да.

Она повернулась к служанке.

— Рассказывай.

— Госпожа… — Улита поклонилась и залилась краской. Стало очевидно, что разговаривать с княгиней о таких вещах она, положим, готова, а при мне это выходило совсем иначе.

— Хватит краснеть, словно девка на выданье, — проворчала Мария. — Ты вдова, а не отроковица. Тебя в Кремль не вышивать взяли. Взяли, чтобы Великий князь по ночам не скучал. Так что говори, как есть. Дошло до дела или он тебя за руку подержал и спать отправил?

Улита покраснела ещё сильнее.

— Пожалуй, я всё-таки пойду.

В этот раз Мария меня не останавливала. Только махнула рукой… иди, мол, без тебя разберёмся. И я вышел, а за спиной услышал ровный голос Марии, которая продолжала спрашивать Улиту.

И я отчётливо услышал ответ девушки.

— Нет, госпожа, не дошло и…

А дальше я слушать не стал. Спустившись по лестнице во двор, где мой десяток ждал у коновязи, сел на коня, после чего мы выехали из Кремля.

Москва после похорон жила, как жила всегда: торг шумел, у Никольских ворот ругались возчики, попы шли куда-то по своим делам. Я ехал по улице, и люди, узнавая, замолкали. Не кланялись, как раньше, но и не отворачивались… просто замолкали и провожали глазами. Женщина у ворот поклонилась, потом выпрямилась и долго смотрела вслед. Двое парней у лавки заулыбались и один что-то сказал другому, оба заржали. Старик с посохом плюнул… не в мою сторону, себе под ноги, но я видел.

Вот так теперь будет, пока не привыкнут или пока не забудут, а забудут они не скоро.

Повернув на перекрестке, я поехал к Шуйским, где гостила Ива.

Въехав на подворье, передал коня слугам, от которых я узнал, что девушки на подворье. С другой стороны дома, в саду, гуляют с сыном Алексея, с Василием.

Я обошёл дом по дорожке между яблонями и увидел их.

Сидели на лавке под яблоней, рядом стояла маленькая люлька на дугах, и Ксения качала её ногой, разговаривая с Ивой о чём-то своём. Ива меня увидела первой. Вскочила, побежала навстречу и крепко обняла.

— Эй, — сказал я. — Ты чего набрасываешься? Пару дней всего не виделись.

— Просто соскучилась, — ответила Ива, отскакивая от меня и хитро улыбаясь.

Что-то с ней происходило. Раньше она бы фыркнула и сделала вид, что ей всё равно, приехал я или нет. А тут обнимает, будто я с войны вернулся. Я потрепал её по затылку и отпустил.

— Я тоже скучал, — сказал я, после чего поздоровался с Ксенией.

Она поднялась мне навстречу, чуть склонила голову, я поклонился в ответ и заглянул в люльку.

Василий спал. Родился он в марте, а сейчас стояла середина июля, четвёртый месяц пошёл. Круглые щёки, тёмный пух на макушке, кулачок у рта, пятка, выбившаяся из пелёнки.

— Не кричит? — спросил я.

— Кричит, — улыбнулась Ксения, — но уже меньше. Спасибо Инне, она передавала все эти месяцы травы, чтобы… — словно вспоминая задумалась Ксения, — вздутие (газики ) проходило легче.

Я кивнул и в этот момент из дома вышел Алексей. Он увидел меня и заорал на весь сад, раскинув руки.

— КАКИЕ ЛЮДИ!

Ксения на него с прищуром зашипела… и уже глядела в люльку, готовая пилить мужа за разбуженного сына. Но Василий только сморщил нос, почмокал и продолжил спать. Ксения выдохнула, и пилить мужа не стала. Только посмотрела на него так, что Алексей поднял ладони и дальше говорил вполголоса.

— Ты ко мне или за Ивой? — спросил он.

— Второе. Но у меня ещё есть один вопрос к тебе, — ответил я.

Он кивнул и показал на дальнюю беседку в углу сада. Перед тем как уйти, я обернулся к Иве.

— Собирай вещи.

Ива не спорила. Только глянула на Ксению, и та кивнула… что-то они, кажется, уже успели обсудить между собой до меня.

Беседка стояла в углу, у самого тына, под старой липой. Слуга принёс кувшин с квасом и две кружки, после чего исчез. Алексей сел, вытянул ноги и посмотрел на меня.

— По какому поводу прибыл?

— Завтра и послезавтра казни, — сказал я. — А потом я планирую созвать Боярскую думу.

— Хм, — Алексей почесал в бороде. — Не рано ли? Слухи по Москве ещё не улеглись и…

— Они в скором времени и не улягутся, — перебил я. — А ждать я не могу.

И рассказал я ему про Сулейман-бека.

Коротко, передав только суть. Что Венеция мирится с султаном, и торг «Рысями» кончается. Что Мехмед собирает флот на Крым. Что султан предлагал нам делить степь, как добрым соседям, и что такого соседства я не хочу ни за какие деньги. Что Менгли-Гирей уже вернул Литве Канев и ушёл домой ждать флот. И что кровь из носу нужно дойти до Волги раньше, чем османы возьмут Крым… мы получим на Дону соседа, с которым воевать можно будет только на его условиях.

— Готовиться надо к войне с Ордой, Алексей. Сейчас, пока она горит между братьями. И сбор объявлять на Думе. К зиме мне нужно, чтобы войско на Девичьем поле стояло.

Алексей слушал, и лицо его вытягивалось с каждым словом. Когда я закончил, он скривился.

— Значит, опять война?

— Да. И мне нужна будет твоя помощь.

— Так понимаю, чтобы я поддержал тебя на Боярской думе?

— Да, — усмехнулся я, слегка удивившись его догадливости.

— Мог бы и не просить, — он налил квасу, отпил и поставил кружку. — Ты мне всё равно что брат, Дим. И хоть в первый раз, когда мы познакомились, ты мне морду начистил и вообще повесить хотел, я…

— Я тебя просто припугнуть хотел, — перебил я. — И только.

— Ага. Припугнуть, — Алексей потёр шею и хмыкнул. — Верёвку ты уже схватил и твои ворота, если закрою глаза, как сейчас помню… — он махнул рукой, увидев, что я пытаюсь вставить слово. — Ладно, кто старое помянет… в общем, я всё понял, и на Думе я тебя поддержу. Кого надо, за рукав дёрну. Кому надо, на ухо шепну.

Я поблагодарил его. Мы допили квас и поговорили о Василии. Алексей мог говорить о нём часами, и я его не перебивал. Такие разговоры мне было приятно слушать.

— На Думе гляди за Мамоном, — сказал он под конец, уже поднимаясь. — И за Товарковым. Они сейчас тише воды, а на Думе, как соберётся народ, могут и голос подать. Они, считай, сейчас возглавили сторону, что за старину держится, за местничество. И напомню тебе, как бояре были недовольны тем, как была распределена добыча из Великого Новгорода и Казанского ханства.

— Запомнил, — произнёс я.

Потом Алексей проводил меня до конюшни.

Я забрался в седло и в это время на крыльце появилась Ива.

Она обнялась с Ксенией, что-то шепнула ей на ухо, та засмеялась. Потом Ива бегом спустилась по ступеням, пробежала через двор… и с разбега, не касаясь стремени, взлетела в седло. Конь только всхрапнул.

— Позёрша, — не смог удержаться я.

— Учись, — ответила она.

Алексей заржал, и мы тронулись в путь.

Дома я велел топить баню.

Пока ждали, сидели на крыльце. Ива стянула сапоги, подобрала ноги под себя и рассказывала, как провела эти дни у Шуйских. Про Ксению, которая учила её каким-то татарским словам, половину из которых, судя по тому, как Ива краснела, при мне повторять не стоило. Про Василия, которого ей давали держать и который сразу вцепился ей в косу. А ещё вчера на подворье стреляли из луков.

— И? — спросил я.

— И я её перестреляла, — Ива пожала плечами. — Она хорошо стреляет… но с тридцати шагов у неё три из десяти в яблоко, а у меня семь. Ксения расстроилась. Потом сказала, что после родов рука ещё не окрепла… может, и правда.

— Я бы удивился, если бы было иначе, — сказал я. — Хочешь честного состязания, так состязайся с Лёвой, пока он не уехал на Неву, под Ивангород. Вот это будет честно.

Ива улыбнулась. Потом улыбка сошла, и она посмотрела на меня уже иначе.

— Я слышала краем уха твой разговор с Алексеем… что снова война будет.

Я не стал отрицать.

— Да.

Ива подняла на меня взгляд.

— Меня с собой возьмёшь?

Я знал, что этот вопрос прозвучит.

— Ив, — сказал я и посмотрел на сестру. — А может, ну его? Ты уже всем доказала свою храбрость. Отцу, мне, матери, Семёну… да даже всей Москве. Никто не скажет, что Ива Строганова боится крови. Пора и о своём счастье подумать.

К моему удивлению, Ива не вспыхнула.

Я ждал возмущения. Ждал, что она вскочит, сверкнёт глазами и скажет что-нибудь про то, что она не хуже любого из моих воинов. А она задумалась. Сидела, обхватив колени, и смотрела на двор, где мои люди водили коней. Долго смотрела. Видимо, женская её сторона всё-таки начала просыпаться…

— Брат, — сказала она наконец. — Скажу честно… ни Иван, ни Митрий, ни Ильдар не дороги моему сердцу. Никто из них. Я пробовала… пробовала думать о каждом, как о муже. Не выходит. И пока в нём нет никого дорогого, кроме тебя, матери и отца. Ну-у-у… — она сделала паузу, — разумеется, там ещё Анфиса и Аня. Но больше никого. Поэтому я не вижу смысла мне остепеняться. Ради кого?

Она помолчала, после чего продолжила.

— В походах тяжело, и… — она чуть покраснела, — сложно быть женщиной среди стольких мужей. Ты сам понимаешь, о чём я. Но там я дышу свободно. Там никто не смотрит, как я сижу и что на мне надето. Там я просто лучница.

Она посмотрела на меня.

— Вижу, ты не понимаешь, о чём я говорю.

— Так и есть, — не стал отрицать я.

Врать сестре не хотелось. Для меня война была грязной работой, от которой я всякий раз мечтал вернуться к семье. А её походы до сих пор манили романтикой.

— Ладно, — сказал я. — Время у тебя есть до зимы. Передумать можно в любой день, и никто тебе слова не скажет. Но если решишь идти… я возражать не стану.

— Спасибо, брат.

Ива снова меня обняла. Потом отстранилась, глянула на дверь бани, откуда уже тянуло дымом и горячим паром… и, схватив с перил простыню, первой сорвалась с крыльца.

— ЭЙ! — проворчал я ей вдогонку. — Моя же очередь!

Я вышел на крыльцо. Ива как раз развернулась на бегу, показала мне язык и ускакала в баню. Дверь хлопнула.

Я постоял, глядя на эту дверь, и понял, что улыбаюсь. Первый раз за неделю.

А потом улыбка сошла, потому что я вспомнил, что будет завтра.

Спал я плохо. Ворочался, вставал, выходил во двор. Глав ещё с вечера отправил своих людей по кабакам и по посаду — завтра они будут стоять в толпе на площади и слушать, что скажут, когда упадёт первая голова. Мне надо было знать, что скажут.

Под утро я всё-таки уснул, и мне приснилась Алёна. Она стояла в дверях бани и молчала, а я всё пытался спросить, зачем она пришла, и не мог открыть рот. Проснулся разбитым… и только после тренировки, на которой я себя гонял до седьмого пота, стало легче.

А ближе к двенадцати часам я выехал на площадь перед Кремлём.

Помост поставили высокий и на нём уже стояла плаха: широкий дубовый чурбан, обитый по краю железной полосой, и рядом с ним второй, пониже, для другого дела.

Палачей было двое. Оба в красных рубахах, оба с закатанными рукавами. Топор у старшего был широкий, на короткой рукояти, и он, пока читали приговор, держал его на плече.

Народу собралось… много. Вся площадь, от кремлёвской стены до торговых рядов, стояла плотно, и ещё сидели на крышах, на заборах, на возах, которые притащили сюда. Но при этом было так тихо, что слышался лай собак на посаде.

На помосте, у самого края, стояли семеро.

Двое рыцарей и пятеро наёмников и литовцев. Руки за спиной, связанные. Рыцарей я велел одеть в их собственное платье, которое нашли в обозе, чтобы каждый на площади видел, кто это.

Великая княгиня стояла на крытом помосте у стены, под навесом, одетая во всё чёрное. С ней Анна, Варлаам, Холмский. Ивана не было. Мария не пустила, и я был с ней согласен. То, что произойдёт сейчас, тринадцатилетнему смотреть незачем. Я стоял ниже, у помоста, вместе с Ратмиром и полусотней курмышских, которые держали оцепление.

Приговор читал Ощера. Сам, не доверив дьяку. Вышел на край помоста с пергаментом, дождался, пока площадь замолчит до конца, и начал. Голос у Василия Ивановича оказался на удивление громкий.

— Божьей милостью Великий князь Московский и всея Руси Иван Иванович, и мать его, Великая княгиня Мария Борисовна, слушав дело сие, приговорили…

Дальше шло по порядку. Кто такие. Откуда пришли. Как шли. Что сделали — умыкнули с государевой земли двух мастеров литейного дела, побили людей, шли скрытно, обходя заставы, чтобы вывезти государевых людей за море. Что взяты с боем. Что под расспросом сознались…

— … и за то воровство и за разбой на государевой земле приговорены к смерти. Немцам, что старшими были, четвертование. Прочим — плаха.

Площадь выдохнула.

Первым взяли Ульриха.

Он шёл сам. Ноги у него после дыбы подгибались, но он шёл. Его подвели к плахе, поставили на колени. Священника к нему не подводили… он был латинянин, а своего у него не было, и креста он не просил.

Палач взял его за правую руку, вытянул её на плаху и разогнул пальцы.

Топор поднялся и резко опустился.

Звук был короткий. Ульрих закричал… и кровь хлынула на пол, палач отшвырнул отрубленное в сторону, а второй палач уже перехватил левую руку и тянул на плаху.

Второй удар пришёлся почти сразу за первым, и я подумал, что палач торопится нарочно, чтобы не давать ему передышки, и что в этом, наверное, есть своё милосердие.

Ульрих после этого перешёл на вой, глухой, с мокрым хрипом, каким воет собака, которую переехало телегой, и пока он кричал, двое подручных валили его набок и тянули за сапог к нижнему чурбану, чтобы вытянуть на дуб ногу. Топор поднялся в третий раз, потом в четвёртый, и где-то между этими двумя ударами он затих, то ли лишившись чувств, то ли оттого, что сердце не выдержало, а мне с моего места было не разглядеть, да я и не старался разглядывать. Старший палач взял его за волосы, приподнял то, что осталось от человека, уложил шею на край плахи и пятым ударом отделил голову.

От Ульриха из священной сотни, остались куски на досках, да кровь, что стекала между досками помоста на утоптанную землю.

Второго рыцаря подвели следом, и с ним всё пошло по накатанной колее, только он, когда его ставили на колени, ещё пытался что-то говорить на своём языке, и я так и не понял, молился он или проклинал нас всех до седьмого колена.

Пятеро оставшихся, из тех, кого мы взяли под Тверью живыми, шли к плахе один за другим, с ними палачам было проще, потому что на каждого приходилось по одному удару, и палач даже не сбил дыхания к тому времени, когда очередь дошла до последнего. Последним оказался смолянин Микула, который в лесу под Тверью выложил мне всё про Радзивилла и его дорожные грамоты на первом же расспросе. Он шёл к плахе и плакал в голос, как плачут дети, и просил кого-то передать что-то жене в Смоленск.

Но никакой милости им оказано не было. Они были врагами княжества, и всем, кто был на площади, и кому потом об этой казни расскажут, должно быть ясно, что будет если кто-то попытается вновь украсть у нас мастеров.

В конце палачи насаживали головы на колья, вбитые по краю помоста, и делали это так, чтобы с площади было видно каждое лицо. Так висеть им предстояло три дня, пока всякий, кто идёт через площадь на торг или с торга, не насмотрится досыта.

А народ, который я всё это время держал краем глаза, молчал.

Криков я ждал, потому что в прежней своей жизни читал про казни в Париже и в Лондоне, где толпа улюлюкала и свистела, где в осуждённых швыряли гнилью, а разносчики продавали пирожки прямо под виселицей, и за хорошее место у эшафота платили, как за место в театре. Здесь всё было по-другому. Площадь стояла тихо, и когда упала первая рука, по ней прошёл вздох, один на всех, от кремлёвской стены до торговых рядов, а после этого вздоха снова стало слышно, как лают собаки на посаде. Женщины закрывали детям глаза ладонями, но никто из них не уходил и не уводил детей, будто ребёнку положено при этом быть, а смотреть ему пока рано. Старики крестились широко и медленно, мужики стояли со снятыми шапками и глядели исподлобья, и кто-то в задних рядах негромко сказал «прости, Господи», и в этой тишине его услышала половина площади.

На Руси казнь никогда не считалась зрелищем. На казнь ходили примерно так же, как ходят на отпевание, потому что не прийти нельзя, и потому что осуждённый, кем бы он ни был при жизни, с той минуты, как ему прочли приговор, становился в глазах людей несчастным, человеком, которого Бог и государь уже отдали смерти, и добавлять ему сверх того ничего не полагалось. Проклинать такого на плахе считалось грехом, а смех над ним тянул на грех вдвое больший, и даже немцев, нехристей, пришедших воровать наших мастеров, эта площадь провожала молча и с обнажёнными головами, как провожала бы своих.

Только когда всё кончилось, и палачи стали смывать помост водой из вёдер, площадь заговорила. И расходились тоже медленно, будто с похорон.