Глава 17

Первым делом я взялся за котлы. Я видел зимние переходы и знал, во что они обходятся, а именно отмороженными ногами и болезнями. Людьми, которых утром не добудишься, потому что они полночи искали дрова.

Как это выглядит на деле. Колонна встаёт на ночёвку в четыре часа, потому что зимой в четыре уже темнеет. Каждый десяток разводит свой костёр. Дрова в степи это отдельная тема, там кроме сухого бурьяна да редких кустов у балок ничего нет. Снег в котле тает долго. Каша варится ещё дольше. Пока варится, люди стоят у огня с мокрыми ногами, спереди печёт, сзади дует… и утром половина кашляет. Как итог через неделю десятая часть войска идёт в обозе, а не в седле.

В прошлой моей жизни для этого была придумана вещь, которая называлась полевой кухней. Котёл на колёсах, топка под ним, труба. Едет за полком и варит на ходу. И к ночёвке войско получает горячее, а не сырые дрова и надежду.

(От авторов. Полевые кухни в русской армии появятся только в конце XIX века, а по-настоящему их оценят после русско-японской войны.)

Считал я на пергаменте сколько таких кухонь понадобится и выходило следующее.

Тридцать тысяч войска. Три тысячи обоза: возчики, кузнецы, лекари, пушкари при припасе, конюхи, и всех надо кормить.

Котёл. Какой отлить котёл, чтобы его тянула пара лошадей по снегу, и чтобы он при этом кормил не десяток? Я прикидывал в вёдрах. Решил, что ведро каши на десятерых… это должно быть сытно, а зимой на мой взгляд меньше нельзя. Если исходить из такой математики, то получалось, что котёл на двадцать пять вёдер прокормит две с половиной сотни за один раз. Больше отливать нельзя, такую тушу ни на какие сани не поставишь, и варить в ней придётся полдня. Меньше — тогда кухонь надо в два раза больше, на создание их уйдёт уйма времени.

Двести пятьдесят человек на кухню.

Тридцать три тысячи на двести пятьдесят — сто тридцать две. Я округлил до ста сорока. Что-то развалится в дороге, что-то провалится под лёд, что-то потеряют на переправе, что-то сожгут по глупости.

Я посмотрел на эту цифру.

Полторы сотни. За четыре месяца. Каждая… котёл, топка, труба, сани. Всё из чугуна, потому что железа в таком количестве у меня нет.

Из прошлой жизни я помнил в фильмах полевые кухни, и благодаря этим знаниям имел представление как они должны выглядеть. Длинные сани, запряженные двумя двойками лошадей. Посередине короб из чугунных плит, а внутри короба топка. Чтобы сани под ней не вспыхнули, под короб идёт слой глины с песком в две ладони, а по бокам ещё и войлок, вымоченный в глиняной болтушке. Сверху в короб вмазан котёл, круглый, с ушами, с крышкой на петле. За котлом труба: коленом, чтобы дым уходил вбок и назад, а не в лицо возчику. Дрова в ящике на тех же санях, под задком, и их запас надо будет пополнять на каждой стоянке, чтобы кухня не простаивала в пути.

Ведь это и было главное — варить в пути.

Колонна идёт, кухня едет и варит. Колонна встала на ночь, каша готова. Люди не ищут дрова, не ждут два часа, не стоят у костра мокрые. Поели горячего, поставили шатры, легли. Утром кухня снова варит, пока сворачиваются.

Оставалось решить, как довезти горячее до людей, потому что двести пятьдесят человек не стоят кучей у котла. Сотня растянута по дороге, десятки в карауле, кто-то при конях, кто-то у саней.

Термосы.

Здесь я тоже ничего не выдумывал. Дубовая кадка (емкость ) на пять вёдер, с плотной крышкой. Снаружи кадка обшита войлоком в три пальца толщиной, поверх войлока вощёное полотно, чтобы войлок не тянул сырость. И всё это в ящик с ручками, набитый соломой. Два человека несут, один везёт на санках. Каша заливается кипящей, и кипящей же остаётся часа четыре. На морозе меньше, но я рассчитывал хотя бы на три. Этот вопрос был важным, и я решил всё проверить. Велел залить кадку кашей с огня и унести в ледник. Через шесть часов открыл и обжёг палец.

Пять кадок на кухню, кухонь полторы сотни. Семь с половиной сотен кадок с войлоком.

Я представил, сколько нужно всего сделать, и понял, что одному мне в таком деле не обойтись.

Нужен был человек, у которого кузниц больше, чем у меня. И в Москве такой был один.

К Шуйскому я поехал на следующий день.

Отец Алексея, покойный Василий Фёдорович, начинал их ставить ещё при Василии Васильевиче, и с тех пор род Шуйских ковал для войска столько, что об этом знала вся Москва.

Алексей встретил меня во дворе, с Василием на руках. Сын висел у него на шее и пытался оторвать цепь.

— Опять с делом? — спросил он.

— А с чем ещё?

Он вздохнул и передал сына Ксении, после чего мы прошли в горницу, и я развернул перед ним пергамент.

Рассказал всё. Алексей слушал, глядя на рисунок, и лицо у него менялось.

Он воевал и видел то же, что и я.

— Полторы сотни, — сказал он, когда я назвал цифру. — Дим, ты в своём уме?

— Нет. Но других сроков нет.

Он посмотрел на меня, потом снова на рисунок, потом на окно, за которым дымили его кузницы.

— Котлы… это литьё. У меня литейной нет.

— Котлы дам я. Из чугуна. Плиты для короба дам. Твоим надо собрать, оковать, сделать сани, трубы, петли, крышки. И кадки. Кадки бондарям, войлок… у тебя же есть валяльщики?

— Есть.

— Тогда войлок с тебя тоже.

Он помолчал.

— А пушки? Ты же под них литейную держишь.

— Пушек у меня больше сотни, — ответил я. — На Орду хватит, пусть теперь льют котлы.

К чести Алексея, он не стал торговаться. Посидел, посчитал что-то на пальцах, потом встал и вышел. Вернулся через полчаса, и по двору уже бежали его люди.

Мы пошли к кузницам вместе.

Они стояли вдоль берега длинным рядом, одна к одной, под общей крышей на столбах, и в каждой горел горн. Тут я был в последний раз с Андреем Федоровичем. Его брат Василий, узнав, что мне известен секрет создания дамасской стали, хотел его получить, но вскоре отношение ко мне изменилось и давить на меня не стали. Ограничились только покупкой арбалетов по очень выгодной для них цене. А после смерти Василия и Андрея, повода наведаться в кузни у меня не было. И, судя по всему, тут мало что изменилось.

Алексей ходил от горна к горну и кричал. Старший его кузнец, крепкий мужик с глубокой сединой, слушал, кивал и на ходу переспрашивал только по делу: какой ширины плита и сколько её. Я показал на пальцах. Он показал в ответ, сколько такой плиты его люди окуют за день. Мы сошлись на середине.

— Сани твои? — спросил Алексей.

— Мои. — И тут же добавил. — Полозья и настил твои оковывают.

— А трубы? — немного подумав спросил Алексей.

— Трубы твои. Из полосы, свернуть и проклепать. Колено обязательно.

Он кивнул. Потом остановился у крайней кузницы, где двое парней тянули из горна раскалённую полосу, и долго смотрел на неё.

— Дим, — сказал он. — А ты уверен, что это будет работать? Вернее, не так, что это нам нужно?

— Нужно, Алексей, — твёрдо ответил я.

Он хмыкнул и пошёл дальше. А я стоял и смотрел, как парни бьют по полосе, которую собираются превратить в трубу, и, кто знает, может она уже через четыре месяца будет дымить в степи ордынцев.

— Все кузницы перевожу, — подошёл ко мне Алексей. — Заказы на сабли и кольчуги придержу. Бояре повоют… переживут. Только чугун давай без задержек, иначе работа встанет.

Чугун я обещал.

Со Строгановки в тот же вечер ушёл приказ. Пушки не лить, вместо них лить котлы и плиты. А ещё через день туда отправил Доброслава, следить за работой.

И Строгановка перевела производство на котлы.

Чугун, если кто не знает, тяжёл. Целая кухня выходила тяжелее «Рыси», но всё равно других путей не было. Железо в листах… его у меня не было и взять было негде. Ганза, как известно, металл на Русь не пускала с тех пор, как Менгден это придумал, и хоть Менгдена уже не было, привычка у ганзейцев осталась. Так что чугун, пусть дико тяжёлый, зато свой.

Первую кухню собрали через двенадцать дней.

Я велел запрячь её парой и гонять по площади у литейной, вокруг, час за часом, с полным котлом. Кашевара посадил из обозных, пожилого мужика. Накидали дров в ящик. Залили воды в котёл, крупы, соли… и поехали.

Первые полчаса всё было в порядке. Вторые тоже. На третьем мужик заорал, что горит, и я вскочил на сани. Оказалось, каша пригорала на дне, потому что он забыл мешать, засмотревшись на литейную. Я его обругал, велел мешать не переставая, и мы поехали дальше. В общем, вскоре пшённая каша с салом, без запаха гари, если не считать дна, была готова.

Я снял пробу, потом дал Богдану, потом кузнецам, которые собрались вокруг. Ели молча. Потом кто-то из кузнецов сказал, что в его деревне такой каши по праздникам не варят, и все заржали.

Сани, правда, после этого дня пришлось переделывать. Короб под топкой прогрел настил насквозь, и доски снизу потемнели. Глины я велел класть вдвое больше, а между глиной и настилом ещё и плиту. Стало тяжелее. Зато не сгорит.

Вместе с этим последовал следующий вопрос. И касался он самих саней.

Под настил, поперёк саней, я ставил железные оси. Кованые полосы в два пальца толщиной, и на концах у каждой гнёзда, в которые садятся полозья. Полоз крепится к оси железной скобой, на болте, а не на вязке. Настил лежит на осях, груз давит на оси, оси давят на полозья.

И ещё одно. Вязки на обычных санях держат полозья намертво, как одно целое. Мои оси позволяли полозьям чуть играть. На бугре один полоз шёл вверх, другой оставался внизу, и сани не выворачивало… они гнулись, как гнётся плечо, и шли дальше. Обычные сани на таком бугре трещали.

На Руси так никто не делал. Ни при мне, ни, насколько я помнил из прошлой жизни, потом. Но мне было на это плевать. Опыт саней с осями у меня уже был, и они отлично себя зарекомендовали.

Следующий пункт моей подготовительной работы были кузницы на санях.

Их я велел сделать десяток. И вот они, в отличие от кухонь, вышли не такими тяжёлыми, потому что чугуна там было мало.

Сани такие же, на осях. На них короб из досок, с глиняной подушкой на дне, а в коробе горн — обычный кузнечный горн, только маленький, выложенный кирпичом, с чугунным поддоном под уголья. Сбоку мехи, качать их можно с саней, стоя. Наковальня на дубовой колоде, а колода приболчена к настилу насквозь, чтобы не гуляла. Под наковальней ящик с инструментом, с клещами и молотками, с запасом подков и гвоздей. Уголь на отдельных санях следом, потому что угля кузница жрёт много, и вместе его не увезёшь.

Смысл был простой. В походе ломается всё и постоянно. Слетает подкова — коня надо перековать, иначе он захромает за день. Треснула ось — надо перековать ось. Сломался полоз, лопнула скоба, погнулась сабля, разошлось кольцо на кольчуге.

Кузница на санях подъезжала к сломанному, разжигала горн и чинила. На месте. Через час сани шли дальше. Без кузницы сломанное бросали или тащили до ближайшего города, где есть кузнец. А до ближайшего города в степи было… сколько там до Сарая?

Вот именно…

Десять кузниц на тридцать тысяч войска — это мало, я понимал. Но на десять у меня хватало и кузнецов, и угля, и саней. Больше не выходило. Оставалось надеяться, что мужики будут ломать не всё сразу.

Григорию я тоже написал, но не для того, чтобы позвать его на войну, а чтобы он приехал в Александрийск на время моего отсутствия. А заодно привёз все буржуйки из Курмыша. Сколько там было, я не помнил. Десятка три или четыре, но в походе буржуйка — это жизнь. В шатре на десятерых, зимой… железная печка на ножках, топится чем угодно, хоть кизяком, хоть бурьяном, хоть соломой из обоза, хоть ломаными санями. Греет за час, весит правда много… всё-таки их тоже делали из чугуна. Но главное на лекарские шатры хватит, ну и себе одну поставлю.

Я велел отправлять всё, что есть. Отец ответит недели через три. И, зная отца, ответит коротко, вроде: «Отправил. С морозами всей семьёй будем!»

Я улыбнулся, поняв, что с собой он привезёт Глафиру и Ивана. Брат рос…

— «Сколько ему уже? — подумал я и сам не поверил своим подсчётам. По всему выходило, что Ивану уже девять лет, ведь он родился в 1463 году. — Боже, как быстро время летит!»

Но и это были не все мои приготовления. Очень важным пунктом был порох. Его я велел свозить весь в Москву.

Бочки везли в Кремль, в сухие клети под каменными сводами, за тройной охраной, и каждую дьяки записывали в тетрадь. Зернёный отдельно, мякоть отдельно, потому что зернёный сильнее втрое, и путать их у пушки… себе дороже.

Ядра и картечь лили на Строгановке между котлами. Гранаты снаряжали в Александрийске, под замком, и к сентябрю их вышло столько, что я велел строить второй погреб. То же касалось болтов для арбалетов. Их делали все, кто умел держать нож, даже дети, потому что оперить болт может и десятилетний. Наконечники ковали. Тетивы крутили.

Всё это было работой, которая не кончалась, и я перестал считать дни, которые неминуемо вели к началу войны.

В подготовке мне помогала Олена. И ей тоже было поручено одно важное дело.

Воск… то есть то, что мы называли воском и продавали как воск, а на деле выходило у нас из сала… но не суть.

Дело в том, что шатёр из простого полотна зимой спасал плохо. Ветер сквозь него дул, как через забор. Снег на нём тает от тепла изнутри и течёт по стенкам, а к утру полотно стоит колом.

Я показал Олене, что делать, и она поняла раньше, чем я договорил.

Полотно натягивали на рамы, ровно, чтобы не было складок. Рядом, на плите, в котле плавили смесь — стеариновый воск, тот, из которого свечи, и к нему на четверть простого сала, потому что чистый стеарин на морозе трескается, а с салом остаётся мягким. Горячую смесь лили на полотно и разгоняли деревянными лопатками, вдоль и поперёк, пока ткань не пропитывалась насквозь. Потом — и это было главное — по полотну проходили горячей чугунной плитой. Плиту грели на той же печи, брали клещами и вели по ткани, и воск под ней плавился и уходил внутрь, в самую нить, а лишнее стекало с края в жёлоб и шло обратно в котёл. Остывало полотно на раме. Снимали, когда оно становилось на ощупь как кожа.

Первый кусок я проверил сам. Натянул над кадкой, вылил сверху ведро воды. Вода собралась шариками и скатилась. Полотно снизу осталось сухим.

Второй кусок вынесли на ветер, и через него не дуло.

Тяжелее оно стало, конечно. Шатёр из такого полотна весил как полтора обычных. Зато он держал дождь и сможет справиться со снегом, а мороз ему был безразличен… я проверял в леднике — гнул, полотно не трескалось.

Олена поставила вдов на это дело, и амбар за литейной три недели пах горячим салом на весь Александрийск. Свечи она делать перестала. Я ей сказал, что после войны наверстаем, и она только кивнула… она понимала, что сейчас важнее.

Шили шатры на мою дружину, которая уже насчитывала более полутора тысяч человек. Большая часть из которых несли службу у Григория. Получалось, что у него воины проходили обучение, а потом уже как судьба ляжет. Некоторых Григорий, в которых, как он говорил был уверен, отправлял ко мне. И они несли службу в Александрийске.

А потом я показал ткань Алексею.

Привёз кусок, аршина три (1 аршин равен примерно71,12 см ) и расстелил у него на столе в горнице. Он потрогал, помял, понюхал. Потом взял со стола кувшин и плеснул. Вода скатилась, как с гуся.

— Это что?

— Полотно.

— Я вижу, что полотно. Почему оно не мокнет?

— Потому что вощёное, — сказал я. — Шатры из него не текут и не продуваются. У моих будут такие. Хочешь… Олена наделает и на твоих. За серебро, разумеется. Вдовам тоже кормиться надо.

Алексей ещё раз помял ткань, потом посмотрел на меня.

— Сколько?

Я назвал.

— На всю дружину, — сказал он. — И на обозных.

Так у Олениных вдов появился первый заказ со стороны.

Работы было столько, что я оглянуться не успел, как наступила середина сентября.

Лёве пора было в путь.

На Неву, в Ивангород, который ещё только-только начинал строиться. С ним ехала Авдотья с детьми, и с ним же ехали те боярские дети, которые три года учились в Стамбуле корабельному делу. И все, к моему удивлению, рвавшиеся на Неву так, будто их там ждало золото.

Возки я велел снарядить сам.

Лёве — инструмент. Весь, какой был у него, плюс тот, что откован Доброславом за лето из тигельной стали: пилы, скобели, долота, буравы. Всё в кожаных чехлах, чтобы не ржавело в сырости. Тёплого сукна на всех, на детей особо. Вощёного полотна три куска, на первый навес, пока не поставят крышу. Ящик с лекарскими припасами, который собрал Фёдор: нитки, иглы, спирт, корпия, мак, кора. Соль, крупы, сало, сухари на первые два месяца. Стекло — четыре кувшина и дюжину склянок, завёрнутых в солому. Кувшины на воду, склянки Авдотье под травы.

Накануне отъезда мы сидели в бане.

Вдвоём сначала, потом пришёл Богдан, за ним Глав, а следом подтянулись Митрий и ещё кто-то из дружины, и к полуночи в предбаннике было не продохнуть. Пили. Лёва рассказывал про Стамбул, про верфи, про то, как османский мастер бил его по рукам, когда он не так вёл рубанок, и как потом тот же мастер пил с ним на прощание и плакал. Про пролив под самым Стамбулом, где вода идёт двумя течениями, поверху одно, понизу другое, и как этого никто не понимает. Про корабли, которые он видел: галеры, каравеллы, толстые генуэзские наусы, рыбацкие лодки с косым парусом. Он говорил и рисовал на лавке мокрым пальцем, и я видел, что он пьян, но мне было плевать. Я тоже изрядно выпил, понимая, что друг, с которым я провёл детство, уезжает жить на сотни верст от меня.

Утром его провожали всем Александрийском.

Авдотья плакала, обнимая Олену. Дети Лёвы прощались с Аней, Анфисой и Юрой, с которым жили словно одна семья, и тоже плакали.

Только боярские дети строились в возки весёлые, будто ехали на свадьбу. Богдан обнял Лёву так, что у того хрустнуло. Потом настал черёд Ивы, и она тоже обняла Лёву, затем встала рядом со мной.

Мы стояли и смотрели, как обоз выходит за ворота.

С Лёвой мы рыбачили, охотились. Потом он и я единственные из новиков кто выжили во время осады Курмыша, возглавляемой мурзой Ульяс-бека. И как Лёва убил его стрелой. Потом я его из Казани выкупал. Нет, не выкупал, вытаскивал, и Семёна тогда пытали, а Ян жёг конюшню. Потом Шелонь, Новгород, Сура, Казань. Он всегда был рядом, и когда его не было три года, я сам себе не признавался, как это неудобно… будто отняли руку.

А теперь он уезжал уже надолго. Строить то, чего на Руси не было никогда.

Флот.