Глава 18

После обеда я отправился в промышленный район.

Лёве я дал обещание, что доски отправлю, как только высохнут. Тут вот какое дело. Доски, спасибо Леонардо, мы начали производить быстро. Но сырую доску на корабль ставить нельзя, и это я знал не из книг, а из банального опыта, памятуя, как трескалась первая наша плотина. Сырое дерево, высыхая на солнце и на ветру, ведёт. Доска выгибается, трещит, из пазов уходит, а на корабле уходящий паз — это вода в трюме. И… буль-буль-буль карасики.

А ещё сырое дерево гниёт. Сок в нём остаётся, и на корабле, где доска постоянно стоит в воде, начинает чернеть на первый же год.

Поэтому доски с лесопилки шли не на Неву, они шли в запруду.

Первое, что я велел — вымачивать. Свежие доски укладывали в запруду ниже плотины, под грузом, чтобы не всплывали, и держали там их по две недели. Вода вымывала из дерева сок. Старый способ, здесь его знали ещё до меня, только применяли к брёвнам для срубов, правда не всегда. Но я его применил ко всему, что шло на корабли.

Далее второе действие. Из пруда доски несли в сушилки.

Сушилки я поставил ещё в июне: три длинных сарая, где внутри были установлены стеллажи. На них доски, между досками прокладки, чтобы воздух шёл со всех сторон. У торца каждого сарая печь, а от неё вдоль пола глиняная труба с дырами через каждую сажень. Печь топится, тёплый воздух идёт по трубе, выходит через дыры, поднимается сквозь стеллажи и уходит в щели под крышей. Там было тепло, но не жарко. Ведь если перестараться и натопить как в бане, то доска треснет. Нужен был просто тёплый воздух, но много и постоянно, месяца два или три. Тогда доска сохнет вся насквозь, не горбясь и не трескаясь.

Вот эти доски, вымоченные и высушенные, пойдут на Неву.

Осенью я думал отправить первую партию, ту, что заложил в июне. Зимой, по льду, вторую. Лёва пока обойдётся тем, что нарубят на месте, галеру, в конце концов, чинят и сырым. А вот первый настоящий корабль будет из моих досок.

Я обошёл сараи, постучал по доскам на верхних стеллажах — звонкие, сухие. Постучал по нижним. И если слух меня не подводил, ждать ещё минимум месяц.

Размах всех моих начинаний, мягко говоря, впечатлял.

На меня работало — я посчитал и не поверил — несколько тысяч человек. Свои, александрийские и курмышские. Люди Шуйского во всех его кузницах. Люди со Строгановки. Великокняжеские кузни в Москве, которые Мария отдала под оковку саней и под наконечники. Бондари. Валяльщики. Возчики, которые везли чугун со Строгановки в Москву и от Шуйского обратно. Вдовы с воском. Плотники, которые ставили сани, сотни саней. Всё это работало на меня, вернее на Русь, и за всё надо было платить.

И платил пока я.

С Иваном и Марией у меня был уговор. После войны с Большой Ордой казна вернёт всё, что я вложил, до рубля, по моим росписям, которые я слал в Кремль каждую неделю. И долей с добычи не обидят.

Я в это верил. В Марию верил, в Ивана… тоже, хотя ему было тринадцать. Но серебро уходило сейчас, а вернуться должно было весной. Если весной я буду в Сарае.

К слову, Некрас вернулся в конце августа, и я его не сразу узнал.

Он въехал в ворота на чужом коне, в купеческом кафтане, который за два месяца выцвел до цвета дорожной пыли, и с бородой, в которой прибавилось седины. Похудел. Скулы торчали.

— Живой, — сказал я.

— Живой, боярин, — ответил он, прежде чем я сгрёб его в охапку.

Больше во дворе мы не говорили. Я велел топить баню, кормить его и никого к нему не пускать, а сам ушёл к себе и сел ждать. Глав пришёл через четверть часа, и сел рядом.

Некрас пришёл через час, отмытый, в моей рубахе, и сел напротив. И вот, что он рассказал.

Хасан сидел на Яике. За Волгой, там, куда он ушёл после Ахтубы. Людей у него было около десяти тысяч. Из них половина те, кто пришёл с ним после разгрома. Вторая половина — набранные за лето. Беглые из улусов братьев, те, кому не заплатили, те, у кого братья забрали скот, и просто те, кому надоело. Казна, которую Казимир дал ему в дорогу, ещё была. Но таяла. Некрас сказал, что Хасан платил людям, как платят наёмникам, и что на такую плату его хватит до весны. Дальше… дальше людей надо будет кормить добычей, а добыча в степи одна — братья.

Зимой Хасан собирался идти на них сам.

Следующим утром я отправил Хасану гонца. Он должен был передать послание, в котором говорилось следующее. Когда русское войско перейдёт границу Орды, Хасану надлежало не идти на братьев, а идти к ним с поклоном. С десятью тысячами сабель, с речами о том, что перед общим врагом братьям надо стоять вместе, и что он готов забыть обиду. Муртаза и Шейх-Ахмед ему поверят, потому что захотят поверить: десять тысяч на дороге не валяются, особенно когда на тебя идёт Москва.

А в нужный момент Хасан ударит им в спину.

А через четыре дня я собрал первый военный совет.

Первым приехал Алексей, ещё до полудня, с полусотней, и сразу пошёл смотреть кухни. Кухни стояли на площади у литейной, в четыре ряда, и было их уже под сорок. Он ходил между ними, стучал кулаком по котлам, открывал крышки и заглядывал внутрь.

Холмский приехал вторым, и приехал не тот, кого я ждал.

Данила Дмитриевич прислал вместо себя сына. Мне приходилось с ним уже общаться. И в принципе он был вполне нормальным. Без мажорных закидонов… отец его воспитывал правильно.

Всего у Холмского было два сына, старшего звали Семен, а младшего Василий. Так вот приехал Семен Данилович, и передал мне письмо от старого князя.

Годы, писал он, берут своё, и раны с Суры зимой ноют, а слава роду добывается молодыми, и пора бы уже дать молодым её добыть.

Я письмо перечитал дважды. Данила Дмитриевич никогда не жаловался на раны. Что он там решил про себя, я не знал, но сын его стоял передо мной и ждал, что я скажу.

— Может, мне ему лекарей послать? — спросил я.

— Думаю, что не стоит, — ответил Семен. — Отец не изменит решения. Ты, воевода, уже успел понять, что мой отец не из тех, кто меняет решение десять раз на дню.

Я покрутил письмо в руках, сказал.

— Дорогу молодым значит… ну что ж… наверное, он поступает мудро, осознавая, когда стоит остановиться.

К вечеру подъехали остальные. Бельский, Святослав Алексеевич, который с той войны, где я спасал ему руку, сидел в Думе рядом со мной и поддерживал, когда другие шипели. Ощера, без которого никакой поход не двинулся бы с места. Долматов, тот, чью дружину я когда-то ставил в первый ряд на Суре за измену одного из них, и который выжил и с тех пор смотрел на меня без ненависти, но и без любви. Он воевал хорошо. Мне этого хватало.

Ратмир приехал из Кремля, оставив стражу на Воислава. Богдан был здесь и так.

К слову, было забавно смотреть бояр, которые у меня никогда не были.

Бельский остановил коня у ворот и долго смотрел на прясло стены. Каменное, в два кирпича с бутом между ними. Потом поднял голову на башню. Потом пару раз высказывался с восхищением про дорогу, мощёную от Москвы до ворот в Александрийск.

Ощера пару раз бывал у меня, поэтому он более-менее спокойно отнёсся ко всему, что видит.

Остальные же подолгу находились на улице. Рассматривали и дивились тому, как у меня живут простые люди.

Думаю, вскоре по Москве станут ходить слухи о моём сказочном богатстве, ведь все знают, что я возвёл Александрийск с нуля и за свой счёт.

Собрались в горнице.

Стол я велел освободить, и на нём лежала карта. Не та, что в Кремле у Марии, а моя. На ней я рисовал сам, года три, по купеческим рассказам, по памяти из прошлой жизни, по тому, что привёз теперь Некрас, и по собственным догадкам. Волга. Ока, впадающая в неё у Нижнего. Кама. Казань. Ниже по Волге, Укек, Сарай на Ахтубе, Астрахань у самого моря. Яик далеко на восток. Дон на запад, и в устье его — Азов. Крым. И степь между всем этим, пустая, с редкими отметками колодцев, которые Некрас нанёс углём, пока ехал.

Некрас встал у стола и заговорил.

Я слушал его и думал о том, как он выбирает слова. Он рассказывал про Орду, и всё, что он говорил, было правдой. Про то, что степь пока стихла. Что Муртаза сидит в Сарае, а Шейх-Ахмед в Укеке, и что они оба всё лето пробовали выбить Хасана с Яика и не смогли. Хасан уходил, потом возвращался, и всякий раз с большим числом сабель. Что у Хасана теперь около десяти тысяч, и что он держится, но золото, которое дал Казимир, к весне кончится. Что зимой Хасан собирается идти на братьев сам, потому что иначе его люди разбегутся.

Некрас говорил много, но при этом ни разу не сказал лишнего.

В его рассказе Хасан был третьим волком в стае, который грызётся с двумя другими. И бояре слышали именно это.

— Стало быть, — сказал Алексей, когда Некрас замолчал, — три хана, и все трое друг друга режут.

— Так и есть, князь.

— Сколько у них сабель? У Муртазы с Шейх-Ахмедом, если вместе?

Некрас задумался.

— После Ахтубы они потеряли половину. У Муртазы тысяч двенадцать, может, пятнадцать, если поднимать всё, что есть, вместе со стариками. У Шейх-Ахмеда меньше, восемь или десять. И ещё ополчение, если они успеют его собрать, но ополчение в Орде — это кто угодно с луком. Считать их за сабли я бы не стал.

— Двадцать пять тысяч, — сказал Холмский. — Против наших тридцати. И десять у Хасана, которые неизвестно куда повернут.

— Неизвестно, — согласился Некрас, глядя в карту.

Я промолчал.

— Где они зимуют? — спросил Холмский. — Кочевья на зиму сходятся куда-то, или так и стоят разбросанными?

— Сходятся к Волге. Зимой снег в степи тонкий, но он есть, и скот его копытит, а у реки трава гуще и ветра меньше. Муртаза зимует при Сарае, кочевья тянутся по Ахтубе вниз и вверх на день пути. Шейх-Ахмед при Укеке, так же. Между ними по Волге дней пять или шесть конному.

Я кивнул. Это я знал и без Некраса, но бояре должны были услышать от него.

— В Сарае есть пушки? — спросил Бельский.

— Тюфяки. Штук пять, может, шесть. Их ещё Ахмат покупал у генуэзцев через Астрахань, и они с тех пор стоят у ханского двора. Пороха к ним… я спрашивал, порох в Сарае покупают у тех же генуэзцев по весу серебра, и с тех пор, как воевода… — он посмотрел на меня, — с тех пор, как Москва торгует порохом с султаном, генуэзцы поднимают цену каждый год. Так что пороха у них мало.

— А стены? — это снова Бельский.

— Стен у Сарая нет.

В горнице стало тихо.

— Как нет? — переспросил Долматов.

— Так. Нет стен, — Некрас пожал плечами. — Вал есть, земляной, старый, местами осевший до колена. Город раскидан по берегу на версту с лишним, дворы, мечети, торг, караван-сараи, и всё это без стены. Орда никогда не пряталась за стенами, ей не от кого было. Кто бы к ней пришёл?

(От авторов. Столицы Золотой Орды, Сарай-Бату и Сарай-Берке, действительно не имели крепостных стен. Города, стоявшие в самом сердце степи, оборонялись конницей, а не камнем, и когда конница кончилась, кончились и города.)

— Кормить войско чем? — начал Ощера и, не договорив предложение до конца, замолк переваривая. — Тридцать тысяч человек, сорок тысяч коней зимой это…

Тогда ответил Некрас. Сарай торгует хлебом, у него свой торг, и хлеб туда везут с Волги и из Хорезма. Кони в степи зимой едят из-под снега, тебенюют, и наши, если они не избалованы овсом, тоже смогут. Но овёс везти надо, и сено везти надо, потому что на одной тебенёвке конь не идёт, а плетётся.

— И Астрахань, — сказал Долматов. — Астраханский хан, Махмуд — как он?

— Сидит тихо. Ордынцев не любит, потому что они его грабили при Ахмате и на помощь к ним он не пойдёт. Будет ждать, кто кого.

— А Крым?

— Менгли-Гирей после того, как Муртаза и Шейх-Ахмед бросили его в Литве, вряд ли протянет руку помощи. К тому же Менгли ждёт флота султана. Ему до Орды сейчас дела нет. Ему бы самому усидеть.

Богдан молчал всё это время и подал голос последним.

— Лёд, — сказал он. — Когда Волга встанет так, чтобы держала кухню с котлом?

— Под Казанью к Николе зимнему точно, — ответил я. — Ниже… там теплее, но к Крещению встаёт и до Астрахани. По льду прошлой зимой купцы ходили от Казани до Сарая, я говорил с ними. Двадцать дней с санями.

— Двадцать дней, это скорость, с которой купцы ходили, — сказал Алексей. — С войском и с пушками выйдет все сорок.

— В этом я с тобой согласен, — думая также сказал я.

Дальше мы сидели за картой и спорили, но по делу.

Дорог в Орду было две. Молодой Холмский показал первую — через Рязань, потом по Дону вниз до излучины, оттуда степью на восток, к Волге, к самому Сараю. Этот путь выходил короче. От Москвы до Сарая этой дорогой выходило вёрст на четыреста меньше, чем по Волге.

— Короче на четыреста вёрст, — сказал Ощера. — И на всех этих вёрстах нет ни одного города, где я мог бы поставить склад. От Рязани до Сарая ничего. Степь. Всё, что войско съест, войско должно везти с собой от самой Рязани. Это обоз в два раза длиннее.

— Обоз в два раза длиннее, — сказал я, — это войско в два раза медленнее. И в два раза уязвимее. Татары всегда бьют по обозу. Войско им без надобности, пока обоз горит.

Холмский не сдался сразу.

— Зато по Дону мы выходим к Сараю с запада, откуда они нас не ждут. Купцы донесут, разъезды донесут. Они успеют собраться.

— Семён, так я и хочу, чтобы они успели собраться, — серьёзным тоном сказал я.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Орда, которая разбежалась по степи, мне без надобности, — объяснил я. — Бегать за ними по улусам меня не прельщает. Мне нужно, чтобы Орда встала в одном месте и дала бой. Один… большой, и проиграла. После этого можно гонять по степи тех, кто уцелел, но они уже будут бежать, а не воевать. А значит, они должны нас видеть.

— И Волга, — добавил Алексей. — Волга… это дорога. Ровная, по льду, без единого бугра, и по ней сани пройдут вдвое быстрей, чем по степи. И на Волге стоит Казань.

Вот это и было главное.

Казань была наша, и с наместником Яковом Бледным и с Кара-Булатом при нём. С амбарами, которые Ощера начнёт набивать хлебом. С кузнями. С татарской конницей, которая знает степь, как мы знаем свои леса, и которая под рукой Кара-Булата пойдёт с нами.

В итоге было решено следующее.

Сбор на Девичьем поле, как встанет дорога. Оттуда через Владимир на Нижний. Там к нам присоединяются нижегородские полки Бледного и рязанцы, которые придут по Оке на льду. Из Нижнего по Волге на Казань. В Казани стоим неделю. Отдых, ремонт, полный обоз из казанских амбаров, казанская конница в передовой полк.

И из Казани вниз по льду.

Первым на пути стоял Укек, в котором сидел Шейх-Ахмед. Он либо примет бой у своего города, и тогда Муртаза придёт к нему на помощь из Сарая, либо уйдёт к Муртазе в Сарай, и тогда они встретят нас там вдвоём. Так или иначе, они соберутся. А с востока, с Яика, к ним подойдёт Хасан со своими десятью тысячами.

— Три хана в одном месте, — сказал молодой Холмский. — Тридцать пять тысяч. Против тридцати наших.

— Против тридцати наших, — ответил я, — и сотни пушек. И гранат. И арбалетов. Мы били Ахмата, когда у него было восемьдесят тысяч. Нас тогда было пятьдесят, но пушек было сорок. Теперь сотня.

Он помолчал и кивнул.

Потом делили кто за что отвечает, и вот тут спорили меньше, потому что каждый примерно знал своё место.

Алексей — второй воевода, моя правая рука, при нём московские полки и всё, что придёт из Владимира и Костромы. Молодой Холмский — передовой полк, конница, разъезды, и при нём казанцы Кара-Булата, когда дойдём до Казани. Пять тысяч сабель, и от него мне нужно было знать, что впереди за два дня до того, как мы туда придём. Бельский — обоз и тыл, а это значило кухни, кузницы, порох, всё, что нельзя потерять, и сторожевой полк при этом. Ощера — склады. Владимир, Нижний, Курмыш, Казань. Хлеб, овёс, сено, соль. Ему в поход не идти, его дело завершалось в Казани, и он был этому, кажется, рад. Долматов — пешие полки, и при них кухни на марше.

Богдан — курмышские сотни, пушки, гуляй-города, которые я велел ставить на полозья.

Ратмир оставался в Кремле. Стража это стража, и когда я уйду с тридцатью тысячами на юг, Кремль должен оставаться в безопасности. Он это понимал и не спорил, только сжал челюсть.

К вечеру всё было расписано, и Ощера с дьяком переписали на чистый пергамент.