Глава 20

Ночевать я остался в Кремле.

Вернее, меня оставили. Думаю, вы различаете разницу. После стола, после «наказания» Мария повелела слугам подготовить для меня гостевую спальню. И я даже не стал спрашивать — зачем. Тем более я хотел реванша, который я получил.

Мария хотела ещё раз разыграть карту со злостью за Олену, но у неё не вышло. Я дал ей почувствовать себя «сверху», но хорошего, как говорится, понемножку.

И всю злость я перенаправил на благо себе, и плевать, что спал всего три часа.

Под утро я поцеловал её и отправился в свою спальню, и всего через час мы снова встретились за завтраком, где также присутствовали все дети Марии.

Иван ел быстро и молча, как ест мальчишка, которому надо успеть на тренировку. Мария почти не ела. Смотрела в окно и пила взвар.

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, когда с кашей было покончено. — Как войско? Успеваем? — по-взрослому спросил он.

— Работа идёт полным ходом, князь, — ответил я. — Кухни собраны наполовину, сани куют. Порох свезён. Если Бог даст, успеем точно в срок.

— А если не даст?

— Тогда выйдем на неделю позже, но я бы не хотел до этого доводить.

Он кивнул. Взял пирог, откусил, пожевал. Потом спросил, не глядя на меня:

— А Ива как?

— Всё в порядке у неё.

Иван усмехнулся. Потом снова замолчал, и я видел, как он собирается с духом.

— Она идёт в поход?

Вот тут я почувствовал взгляд Марии. Она не повернула головы. Просто перестала смотреть в окно и посмотрела на меня.

По-хорошему надо было сказать — «нет». Или «ещё не решено». Или что-нибудь скользкое, из чего Иван не сделал бы выводов. Ведь, если я скажу, что Ива идёт, то в его голове легко зародится вопрос: почему не идёт он? Как я помнил, Мария этот разговор с ним закрыла с большим трудом, и открывать его заново ей явно не хотелось… впрочем, как и мне.

Но юлить я не стал.

— Идёт, — сказал я. — Она сама так решила, и я разрешил.

Иван помолчал. Потом отвернулся к окну, и я ждал, что сейчас начнётся… «а я чем хуже», «я Великий князь»… Но ничего не началось. Он сидел и смотрел куда-то в пустоту, при этом я видел, что он не обиделся. Но что-то себе на ум намотал.

Что именно, я не знал. И это мне не понравилось.

В Александрийск я вернулся к обеду.

Ехал не спеша. Дорога от Москвы до моих ворот была мощёная, конь шёл легко, и я дремал в седле, как дремлют дружинники на переходах — не спишь, но и не бодрствуешь.

У ворот на подворье меня встречали.

Ива и Олена стояли у самого въезда, и обе смеялись. В голос, держась друг за друга, как девки на посиделках. Ива, увидев меня, попыталась сделать серьёзное лицо, но не смогла и прыснула.

Я подъехал, спешился и посмотрел на них.

Описать их стоило, потому что вместе они стояли редко. Олена по хозяйству, Ива с дружиной, и сходились они разве что за столом. А тут стояли рядом, и я вдруг увидел, насколько они разные.

Олена была в глухом тёмно-синем сарафане, с узкой полоской вышивки по подолу. Рубаха под ним белая, льняная, из моего же полотна, с вышивкой по вороту. На голове платок, повязанный по-девичьи, так что коса оставалась снаружи, с лентой на конце. Так у нас одевались дочери мастеровых, правда, если мастеровой был не бедным, и Олена, дочь кузнеца, одевалась так с детства. Только полотно стало лучше. Ну и платок у неё был шёлковый — я подарил.

Ива… Ива тоже была в сарафане, и в этом заключалась главная новость дня.

Почти всё время на ней были порты, рубаха или кожаный доспех. А тут… глухой зелёный сарафан из хорошего сукна, с серебряной тесьмой по вороту. Волосы под девичьей повязкой, расшитой бисером, коса перекинута на грудь. Сестра боярина, одним словом.

— Ну, — сказал я, — что у вас тут за веселье?

Ответить они не успели.

Из-за угла дома вышли Анфиса, Аня и Юра. Все трое белые. Как мельники, с ног до головы, в муке. У Анфисы мука была даже на ресницах. Аня несла что-то в кулаке, а Юра шёл замыкающим и старательно делал вид, что он тут ни при чём. При его виде это не получалось.

За ними вышла Нува.

Вот тут я не выдержал.

Нува была в муке так же, как дети. Сарафан, платок, руки, лицо… всё в белом. Но на светлой коже детей мука почти не бросалась в глаза, зато на чёрной, как сажа, коже Нувы она превратила ее в нечто среднее между привидением и снеговиком. Остались только глаза, с напускной, я б даже сказал наигранной злостью, обращённой на детей.

— Господин, — произнесла она виноватым тоном, — я не виновата.

— Мы тоже, — сказала Аня.

— Мы не нарочно, — сказала Анфиса.

Юра промолчал.

— Рассказывай, — велел я Олене, потому что Олена уже отдышалась, а Ива нет.

Рассказывали обе. Наперебой, поправляя друг друга и снова принимаясь смеяться в самых важных местах, так что мне пришлось складывать историю из кусков.

Нува с утра затеяла стряпать пироги. Дети напросились помогать, и Нува, разумеется, разрешила. Анфиса просеивала муку, это у неё уже получалось. Юра носил воду. Ане поручили помогать с начинкой.

Большой мешок с мукой стоял на лавке у стены. Нува велела его не трогать, и его никто не трогал ровно до той минуты, пока Юра не решил, что Анфисе нужно больше муки — залез на лавку, ухватил мешок за угол и потянул.

Но мешок был тяжелее Юры вчетверо.

— Он не упал, — рассказывала Ива, вытирая слёзы. — Он… поехал. Понимаешь? Юра его тянет, а он с лавки на пол, и по полу, и лопнул по шву. И вся мука… вот такой сугроб до колена.

— А Аня, — подхватила Олена. — Аня посмотрела и говорит… «снег». И прыгнула в него, отчего мука разлетелась по всей горнице.

— И где была Нува?

— Нува пошла за яйцами, — сказала Ива. — На две минуты. Вернулась… а тут уже трое в сугробе и Аня стену выводит. Нува как закричит, побежала их вытаскивать… и поскользнулась. И упала в этот сугроб… а сверху на неё кусок мешка, который на лавке остался. Остатками досыпало.

— Господин, — сдерживая смех произнесла Нува, — я ударилась.

— Сильно? — участливо спросил я. Ситуация меня изрядно позабавила.

— Нет, но я ударилась, — и показала в сторону Олены, Ивы и детей. — А они смеялись надо мной.

— Мы не над тобой, — попыталась выкрутится Анфиса.

— Папа, — сказала Аня, — мы Нуву отмыли.

И если до этого я ещё старался быть хоть капельку серьёзным, то тут я не выдержал и рассмеялся.

Нува смотрела на меня, на детей. Потом на Олену с Ивой, которые снова сложились пополам.

— В баню, — сощурившись прошипела она. — Все!

Она собрала детей и повела вокруг дома. Я покачал головой, пошёл в сторону конюшни отдавать коня. И видел, как Ива и Олена вдогонку ещё что-то кричат Нуве, а та ответила что-то через плечо, на своём родном языке, и, судя по тону, что-то нехорошее.

— Ладно, — сказала Олена, вытирая глаза платком. — Мы к соседям. За орехами.

— За чем?

— За кедровыми орехами, Дим. У Ерофеевой жены муж вернулся с леса. Шишку бил. Нам корзину обещали.

— Ты же не любишь щёлкать, — повернулся я к Иве.

— Я не люблю щёлкать одна, — ответила сестра и взяла Олену под руку.

Так я и стоял, засмотревшись, и не заметил, как ко мне подошёл Глав.

Он умел подходить так, что ты его не слышал. Я обернулся только тогда, когда он уже стоял в шаге и ждал.

— Дмитрий.

— Что-то случилось?

— Разговор есть, — он оглянулся по сторонам, — давай не на улице.

Мы поднялись на крыльцо. Я сел на верхнюю ступень, Глав встал рядом, опёршись плечом о столб, и посмотрел вслед девкам.

— Томмазо затосковал, — сказал он.

— По вдове? — предположил я.

— По Флоренции. Вдова при нём, — тут же ответил Глав. — Вдова как раз причина, по которой он ещё не сбежал. Но по вечерам он сидит и напоминает Леонардо, какое во Флоренции вино, какое солнце, какие женщины на площади… и как здесь холодно, темно и все ходят в шубах.

Я понял, что Глав пытался сказать. Что Томаззо капает на мозг Леонардо.

— И Леонардо слушает? — спросил я.

— Слушает и не спорит. Но сам понимаешь… — он пожал плечами.

Я немного помолчал.

Проблему я понял. Томмазо был литейщик и кулачный боец, простой парень с перебитым носом, и ему на чужбине было плохо, как всякому простому парню. Он тосковал и нужно было время, чтобы он привык к жизни на Руси.

Однако, кто знает, если рядом с Леонардо каждый вечер будет сидеть капать на мозг, то вдруг… рано или поздно он сорвётся.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Его здесь держат твои знания, Дмитрий. То, что ты ему показываешь. Станок, лесопилка… ты ему даешь, что он хочет, но если так посудить, то ему даешь по ложке, а ему надо ведром. Ему мало…

Он говорил правильно. Только я не собирался кормить его ведром.

То, что я знал, было моим капиталом. Единственным, если по-честному. Всё остальное, стены, пушки, стекло, серебро, выросло из этого капитала и без него не стоило ничего. И раздавать его… человеку, который в любой день может сесть на купеческий обоз и уехать в Любек… нет. Леонардо был гений, я это понимал лучше всех в этом мире. Гений, которому я расскажу всё, будет гением, которого захотят все. А если он уедет, то заберёт мои знания.

Значит, держать надо было не знаниями. Или не только ими.

— Чем держат человека? — спросил я, глядя во двор. — Если не золотом и не знанием.

— Страхом, — сказал Глав, — или семьёй.

— Страхом не хочу. Остаётся семья.

Глав кивнул. Он, похоже, к этому и вёл, но хотел, чтобы я дошёл сам.

— Женить, — сказал я.

— Женить, — тяжело вздохнув повторил Глав.

Тогда я задумался над тем, как это может выглядеть.

Кем был Леонардо во Флоренции? Бастардом нотариуса. Человеком без цеха, без права ставить своё имя на своей работе, без права наследовать отцу. Рисовал за Верроккьо, спал с чужой невестой, ходил по ночам по улицам, где его били. Место в мире… ниже подмастерья. Подмастерье хоть в цех мог вступить.

Кем он был здесь? Фряжским мастером на боярском дворе. Дом, стряпуха, тройное жалованье, работа, за которую ему в глаза смотрят с уважением, а не мимо. Но всё равно чужак. Тем более латинянин. Человек, у которого здесь нет ни одного корня, и если он завтра уедет, то никто, кроме меня, этого не заметит.

А если у него будет жена? Девку на ночь Томмазо себе и сам нашёл. Но это Томаззо, а я говорю о Леонардо Да Винчи! Поэтому тут нужна была жена и желательно из хорошего дома. Дочь боярского сына, дворянка, с роднёй, с приданым, с братьями и с отцом, который будет сидеть с ним за одним столом.

Тогда он от меня никуда не уедет, потому что уехать придётся от всего этого.

Одна загвоздка. Он католик.

Варлаам латинянина с православной девушкой не обвенчает. Ни за какие деньги. И заставить Леонардо перекреститься… я его немного знал. Он не из тех, кого ломают через колено. Сломается что-то другое.

Но Варлаам мне был должен. И должен крепко. А Леонардо, если у него появятся дети, перекрестить со временем удастся. Дети к земле привязывают крепче любой веры. Сначала он захочет, чтобы детей крестили здесь, потому что здесь они живут. Потом, чтобы их не дразнили латинскими выродками. Потом посмотрит на жену, которая плачет, и пойдёт к Варлааму сам.

— Глав, — сказал я. — У меня нет на это времени. Сможешь сам решить такой вопрос?

Он задумался.

— Думаю, да, — сказал он. — Но понадобится время. Деву из хорошего дома за латинянина отдать… это не корчму купить. Тут надо, чтобы отец захотел. А чтобы отец захотел, надо чтобы латинянин уже был кем-то. Не мастером у Строганова, а… кем-то своим. С именем.

— Год у нас есть?

— Не знаю. Пока он занят, есть. Поэтому я предлагаю пока дать Леонардо кое-что другое.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня, и я понял, о чём он.

— Тела.

— Тела, Дмитрий, найти легче и быстрее, чем жену, — ответил Глав.

(От авторов. Леонардо да Винчи действительно всю жизнь рвался к анатомии. В нашей истории он начнёт вскрывать тела в Милане и Флоренции с конца 1480-х, сделает, по его собственным словам, больше тридцати вскрытий и оставит сотни рисунков, среди которых будет и первое известное изображение червеобразного отростка слепой кишки, который мы зовём аппендиксом. Церковь на это смотрела косо, и на Леонардо, по слухам, доносили. Здесь же, в Александрийске, он получил этот шанс почти на два десятка лет раньше и по прямому распоряжению боярина.)

— А где ты возьмёшь тела так, чтобы на нас ничего не указывало?

Глав чуть повёл плечом. У него это означало, что он ждал этого вопроса.

— В Москве в порубах люди мрут, — сказал он, — каждую неделю. Кого-то родня выкупает, чтобы по-христиански. А безродных… безродных стража сваливает в божедомку, до Семика, а там в общую яму.

— И?

— И у меня есть человек, который знает стражника. Не мой, и не курмышский. Купец с Ордынки. Стражника поят на моей корчме. Придёт к нему человек от купца и скажет… сгинул в порубе знакомец, дальняя родня, никого нет, а по-христиански закопать надо. Даст полтину за труды. Стражник отдаст. Стражники так делают, боярин, и никто им за это слова не скажет, потому что дело Божье. Никто не спросит, чей знакомец. Никто не спросит, куда повезли. Тело завернут, положат в телегу с рогожей и вывезут из посада по Серпуховской дороге, где корчма моя.

— Купец?

— Купец будет думать, что помогает похоронам. — Он сделал паузу. — Потом мой человек заберёт телегу у купца и доведёт до Александрийска…

Я слушал и прикидывал: попадёмся или нет. Но по всему выходило, что не должны были.

— Куда повезут?

— За реку. Помнишь хутор за бором, на той стороне? Верстах в пяти. Хозяева ушли, ещё когда Александрийска не было. То ли мор, то ли просто сбежали. Изба стоит, крыша цела. Погреб есть, глубокий. Дороги к нему нет, одна тропа, и та зарастает. Мои её знают. Я поставлю там двоих, из своих, и они будут сидеть тихо. Леонардо будет ездить туда… скажем, для всех он будет рисовать зверей. Тем более, что такие рисунки и так видели.

— Хорошо, — подумав сказал я. — Действуй. Только первым делом покажи ему хутор и объясни, что если он кому-нибудь про это скажет, хоть Томмазо, хоть Якопо… то я его первым и закопаю. Он поймёт.

— Он поймёт, — согласился Глав.

Я ещё немного посидел. Решение было правильное, но оно мне всё равно не нравилось. Потому что это была временная мера. Тела удержат Леонардо на месяц, на два, на полгода. Пока ему будет интересно изучать строение человека, он будет здесь. А потом он нарисует всё, что можно нарисовать, и ему снова станет мало. Поэтому вариант с женой нельзя откладывать в долгий ящик.

Вопрос — к кому идти? Знатных особ, к которым я мог обратиться с таким делом, я знал ровно двух. Великую княгиню и княгиню Шуйскую. К первой с этим не пойдёшь. Откажет ли, не знаю, но после вчерашнего разговора про Олену любая просьба про женитьбу из моих уст будет звучать, как повод для нового «наказания». Вторая, Ксения, при всём её характере была в Москве без году неделя, и связей среди боярынь у неё ещё не завелось. К ней пока боярыни присматривались, а не дружили.

Однако, я понимал, что Маша могла подсказать, кто может помочь. Пусть не сама, пусть через кого-то, у неё этих боярынь во дворце десятки, и у каждой дочери, племянницы и сестры на выданье. А как свести два сердца, я уж придумаю. В конце концов, Глав разыграл целую пьесу с Леонардо и свёл со мной.

Хотя надо было ещё выяснить, какие у Леонардо предпочтения. Фьора, дочь золотых дел мастера, была, по словам Глава, темноволосая и с характером. Значит, что-то в этом роде. Или, наоборот, он от таких бежал?

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что трачу на одного флорентийского парня слишком много времени и сил. Свахи, тела, хутора, порубы. Не много ли?

Но мысль я эту быстро откинул. Получалось, что не много. Леонардо… он один такой, и лишаться его я не собирался.

Мы разошлись. Глав пошёл заниматься новым делом, а я велел седлать и поехал в пистолетную мастерскую.

Ехал через двор, где жили итальянцы. И у колодца увидел Иву.

Она стояла с Якопо.

Худой семнадцатилетний парень с длинными руками и вечно испачканными пальцами, третий из флорентийцев. Тот, кто почти не попадался на глаза. Леонардо ходил за мной, Томмазо ходил в кузню и к вдове, а Якопо сидел где-то с угольком и доской.

Ива что-то ему говорила и отсыпала из кармана сарафана в его ладонь орехи. Значит, уже принесли. Якопо слушал и кивал и, кажется, понимал через слово, а она объясняла руками. Потом она засмеялась, и он тоже.

Я проехал мимо. Ива меня увидела и махнула рукой, не переставая говорить.

Пистолетная мастерская стояла в промышленном районе, за стекловарней, в отдельном срубе с двойным частоколом, и попасть туда можно было только через караул. Работало там тридцать три человека.

Начиналось всё это с двух пистолетов в месяц. Их делали Доброслав и я, вдвоём, и каждый ствол сверлили, как в первый раз. Потом я посчитал, что если так пойдёт, то моя дружина получит пистолеты к тому времени, как я состарюсь. Утрирую, конечно, но суть отражает. Поэтому я решил делать то, что делали на заводе, где я работал в прошлой жизни. Разделить зоны работ.

Один человек не должен делать весь пистолет. Один человек мог бы делать одну вещь, зато быстро и избегая брака.

Первыми шли кузнецы. Четверо, у двух горнов. Они получали тигельную сталь в брусках и ковали из неё заготовки под стволы. Именно заготовки! А не сами стволы. По сути, это были ровные круглые прутья в палец толщиной и в локоть длиной.

Дальше прут шёл к сверловщикам.

Тут стоял мой станок. Водяной, от третьего жёлоба, тот же принцип, что на пушках, только всё меньше. Заготовку зажимали в патрон, патрон вращался от колеса, а навстречу ему по салазкам шло сверло. Шло медленно. Сталь — это не дерево и не бронза, сверло грелось, его лили водой, его правили после каждого ствола, и каждый ствол сверлился полдня. Двое парней сидели у станка посменно и делали только это. Один подавал, второй следил за струёй воды и за тем, чтобы сверло не увело. Если сверло уводило, ствол шёл в брак, и брака поначалу было много. Теперь… один из десяти.

Просверленный ствол шёл на развёртку. Этим занимались ещё двое. Они проходили канал развёрткой, снимая всё, что оставило сверло, и после них внутрь ствола можно было смотреться, как в зеркало.

Потом наступала очередь нарезов.

Вот тут была моя гордость и моё же проклятие. Четыре нареза по винту, на всю длину ствола. Делались они протяжкой — стальной прут с резцом на конце шёл сквозь ствол, и станина поворачивала его по винтовой, так что резец шёл не прямо, а по спирали. Прошёл, снял стружку буквально с волос толщиной. Повернули ствол на четверть, снова прошёл. И так по многу раз, пока нарез не станет нужной глубины. Пока очень медленно. Но скоро встанет встрой ещё один станок. А пока двое человек, самые терпеливые из всех, кого я нашёл, занимались именно этим.

Замки делали отдельно, в другом конце сруба, и там работало больше всего народу — одиннадцать человек. Потому что замок… это где-то два десятка деталей, и каждую надо выковать, опилить, закалить и подогнать. Пружины из тигельной стали ковал один человек. Только пружины, и они у него не лопались. Курки ковал другой. Огнива третий. Полки, винты, спуски, ось курка… каждому своё. Собирал замок всего один мастер.

Там же резали ложа. К слову, это кажется просто. А в нём должен сидеть ствол, должен сидеть замок, оно должно лежать в руке и не колоть, и не трескаться от выстрела.

Потом сборка. Двое мастеров получали ствол от нарезчиков, замок, ложе от резчиков, и делали из этого пистолет. Подгоняли, притирали, ставили винты, проверяли ход курка. Каждый пистолет собирали от часа до целого дня. Всё зависело сколько придётся заниматься подгонкой деталей.

И последнее — отстрел.

Собранный пистолет уносили во двор, на огороженную площадку, и там из него стреляли десять раз. Считали искры и осечки, смотрели, как ложится пуля на тридцати шагах. Если из десяти нажатий было меньше семи выстрелов, пистолет шёл обратно к мастеру, занимающемуся сборкой замков. Если больше — на пистолет ставили клеймо, мою букву, и убирали в сундук.

Вот так работали тридцать три человека. Каждый делает своё. И на выходе — два пистолета в день.

В месяц около шестидесяти. Первая сотня уже лежала в сундуках, в промасленном полотне, и ждала. Ждала моих лучших курмышских, тех, кто пойдёт со мной на Сарай. Я понимал, что людям надо поучиться стрелять из них, и вскоре я собирался раздать их сотникам, десятникам и ветеранам, что были со мной во многих походах. А потом и до остальных дойдёт очередь.

Домой я вернулся уже в сумерках.

На горнице сидели Олена, Ива и Нува, отмытая, но всё ещё обиженная, и щёлкали орехи. Дети уже спали.

Я сел рядом. Мне отсыпали в ладонь.

— Ну, — сказал я Иве. — Рассказывай, что за разговоры у колодца.

Она пожала плечами.

— Якопо. Он сегодня за мной ходил.

— Куда ходил?

— На стрельбище. Я стреляла, а он сидел на бревне и смотрел почти полдня. Я сначала думала, ему просто нечего делать. Потом посмотрела… а он рисует, меня с луком.

— И как?

— Не показал. Спрятал. Я подошла, он доску к груди прижал и покраснел, как девка, — усмехнулась над своей шуткой Ива. — Я ему говорю… покажи. Он говорит… нет, плохо. Я говорю… покажи, плохо или нет, я решу. Он всё равно не показал.

Олена хмыкнула. Нува ничего не сказала, но взглянула на Иву так, что я понял — Нува что-то знает.

— Значит, у тебя ещё один почитатель, — сказал я. — Иван, Ильдар, Митрий, теперь фрязин. Сестра, ты бы поаккуратнее. Скоро пальцев на одной руке не хватит считать.

Ива усмехнулась.

— Насчёт него, — сказала она, — можешь точно не переживать.

— Это почему?

— Потому.

Она сказала это спокойно, без насмешки или обиды, а как о само собой разумеющемся, и вернулась к орешкам.

Я не стал допытываться, потому как примерно понимал, что она имеет в виду. Якопо был человеком культуры, а Ива общалась с воинами. По сути, у них нет ничего общего.

Просидели мы ещё полчаса. А потом я поднялся из-за стола и Олена тут же направилась за мной.

Ещё через пять минут я уснул, пока она делала мне массаж, и сон был такой добрый. Мне снилась Алёна с Сашей… моим сыном. Они махали мне и пытались что-то сказать. Я шёл к ним через мост и, когда оставалось совсем немного, меня разбудили.