Глава 21

Утром через слегка приоткрытое окно я услышал, что кто-то долбит в дверь, а потом послышалась итальянская речь вперемешку с русской.

Из всего этого крика я разобрал только два слова: «боярин» и «Якопо».

Внизу переминался с ноги на ногу Леонардо. Увидев меня, он чуть ли не накинулся на меня.

— Якопо… живот.

— ЧТО С ЖИВОТОМ? — тряханул я Леонардо, хотя это было непросто. У того габариты были ничем не меньше моих. — По-русски говори.

— Болит всю ночь, очень болит. Под утро кричать стал.

— Где болит? — спросил я.

Тогда Леонардо согнулся и обхватил себя поперёк.

— Так лежит и не даёт трогать.

— Ел что?

— Орехи вчера ел, много. Потом был ужин. Ночью стало плохо, рвало один раз.

Что у парня в животе, я уже понимал, но вслух говорить не стал, чтобы фрязин не завыл раньше времени. Обулся, велел Олене поднять слуг и гнать к Фёдору и к Инне, и передать, чтобы через полчаса оба стояли в лекарской избе. Сходил за сумкой на второй этаж, подхватил её и вышел следом за Леонардо.

На дворе только светало, вокруг всё было мокрым после ночного дождя. Благо сделаны нормальные дороги, а то сейчас бы пришлось хлюпать по грязи. Мы обошли лужу у колодца и почти бегом добрались до дома, отданного итальянцам.

Якопо лежал на лавке у печи.

Лежал на правом боку, поджав правую ногу к животу, и держался за живот обеими руками. Лицо уставшее, покрытое испариной. Губы обкусаны. Рядом сидел Томмазо и держал ему голову, а с другой стороны стояла Прасковья с мокрым полотенцем. Судя по глазам, парня она уже похоронила.

— Отойдите, — сказал я. — Томмазо, держи ему руки, чтобы он мне не мешал. Леонардо, переводи.

Я сел на край лавки.

Первым делом посмотрел на Якопо. Ногу поджал именно правую, левая лежала свободно. Это уже кое-что говорило. Потрогал лоб: горячий, но не пылает. Взял за запястье. Пульс частил, около сотни в минуту. Велел показать язык, он был сухой, обложенный*(т.е. покрыт налётом —слоем из бактерий, отмерших клеток эпителия, остатков пищи и прочего. Такой налёт может быть разным по цвету (белый, желтоватый, серый и др.) и плотности).

— Когда началось?

Леонардо перевёл. Якопо выдавил несколько слов сквозь зубы.

— После ужина. Сначала болело здесь, — Леонардо показал на пупок. — Тупо. Как… как если объелся. Потом ночью стало хуже, и боль… ушла сюда.

Он показал вниз и вправо. И у меня в голове всё окончательно сложилось.

Боль начинается у пупка и уходит в правый низ живота. Первый признак, который в моей прошлой жизни знал каждый врач.

— Пусть ляжет на спину. Ноги согнуть.

Томмазо помог. Якопо застонал. Я задрал рубаху.

Живот был плоский, парень худой, и я видел, как он дышит только грудью — живот в дыхании не участвовал, он его берёг. Положил ладонь на левую сторону, ощупал — мягкий. Повёл ладонь вправо, вниз, к тому месту, где подвздошная кость — под ладонью мышцы были напряжены.

Нажал и он тут же вскрикнул.

— Что вы делаете⁈ — Леонардо шагнул ко мне.

— Проверяю. Стой, где стоишь, а то в ухо заряжу. — Надо было видеть лицо Леонардо, когда он услышал от меня угрозу. Угроза сама сорвалась с языка, но он начал мне мешать, а я всё-таки не железный и имею право на эмоции.

Он отступил, и я продолжил осмотр.

Надавил слева. Он дёрнулся справа. Ещё один признак. Велел кашлянуть… кашлянул и схватился за правый бок. Ещё один. Попросил поднять правую ногу прямой, придержал колено… застонал.

— «Хватит, — подумал я, — тут всё и так ясно!»

— Ну что ж, — сказал я и опустил рубаху. — Червяк.

Никто в комнате ничего не понял.

А я сел поудобнее и стал объяснять, что у человека в правом боку, там, где тонкая кишка входит в толстую, есть слепой мешок. Переводя на современный язык, слепая кишка. От него отходит отросток — тонкий, в мизинец, буквально с червяка длиной, и называют его слепой, потому что он никуда не ведёт. Зачем Господь, или эволюция, его сделал при создании человека — я не знал.

— И тогда что? — спросил Леонардо тихо.

— И тогда человек умирает. Здесь это зовут… — я подумал, как это зовут здесь.

Но здесь это не имело названия. То есть люди от этого мрут, и мрут часто, каждый год, в каждом городе, а названия болезни нет. Говорят по-простому, что живот схватило. Или заворот кишок. Или резь в утробе, надсада, сглаз, испортили. Греют живот, поят травами, дают слабительное, зовут бабку, и от слабительного червяк лопается быстрее, а потом через три дня зовут попа. И никто не знает, что там, внутри, был червяк с мизинец, и что вырезать его… полчаса работы.

(От авторов. Воспаление червеобразного отростка, то есть аппендицит, как отдельную болезнь опишет американский врач Реджинальд Фитц только в 1886 году. До этого больные умирали от «колик», «заворота» и «воспаления кишок», и никто не связывал их смерть с отростком слепой кишки. Первую удачную операцию по удалению аппендикса провёл в 1735 году лондонский хирург Клавдий Амианд, причём почти случайно, оперируя мальчика с грыжей. Так что Дмитрий с Фёдором в это утро опередили европейскую медицину лет на двести пятьдесят. А Леонардо, стоявший у стены, в реальной истории, лет через двадцать нарисует этот отросток, причём одним из первых в Европе, но это будет уже другая история.)

— Заворот, — сказал я. — У вас это зовут заворотом.

— Он умрёт?

— Нет. Если я его сегодня разрежу и вытащу червяка, он будет жить. Через неделю встанет. Через месяц об этом будет напоминать небольшой шрам.

Я посмотрел на Якопо. Он смотрел на меня, и я не был уверен, что он понял, но по глазам увидел, что слово «разрежу» до него дошло.

— Орехи, — сказал я ему. — Ты что с кожурой их что ли ел?

Леонардо перевёл. Якопо слабо кивнул.

— Ну вот. Кто же так ест! Шелуху надо выплёвывать. Она в кишках не переваривается, забивается куда не надо… — я ворчал, как ворчала бы моя мать, и внутри себя знал, что доказано это не было. Доктора в моей прошлой жизни говорили, что орехи или семечки тут ни при чём, что аппендикс воспаляется сам по себе, а шелуха… одна из десятка догадок. Но поворчать было положено. Если лекарь ворчит, значит, он знает, что делать, а не стоит в ужасе.

Дверь открылась, и вошли Фёдор с Инной.

— Дмитрий Григорьевич, — поклонившись произнёс Федор, — что с ним?

— Червяк. Правый бок, брюшина уже дёргается. Готовьте лекарскую избу и приводите её в полный порядок… кипятить все инструменты, стол промыть и подготовь к использованию эфир. — Он кивнул, и я добавил. — А знаешь, и учеников поднимай всех, пусть смотрят. Такое мы им ещё не показывали.

Фёдор ещё раз кивнул и вышел. Инна задержалась, подошла к Якопо, положила ему руку на лоб. Он посмотрел на неё, и я увидел, как ему стало чуть легче. Женская рука… непросто так их берут мед. сестрами. Энергетика у них другая…

Леонардо стоял у стены. После моей угрозы, он стоял там всё время.

— Во Флоренции, — подбирая слова, сказал он, — от этого умирают. Мой… мой сосед. Сын нотариуса. Ему было четырнадцать. Его лечили лучшие медикусы… даже кровь пускали!

Дальше я не слушал, перебил Леонардо.

— Это у вас во Флоренции от этого умирают. А на Руси с болезнью легко справимся.

Он посмотрел на меня, и отвёл взгляд. Мне показалось, что он не верит в то, что Якопо выживет.

Тогда я подумал и добавил.

— Если хочешь, можешь сам смотреть за тем, что я вместе с Фёдором буду делать. Только стоять там, где скажу, и не дышать на стол.

Леонардо не стал отказываться. Он даже не стал отвечать, только кивнул так, что я подумал, что у него голова оторвётся.

Якопо перенесли на носилках. Томмазо и двое курмышских из караула, которых я снял с поста. Несли осторожно, но Якопо всё равно стонал на каждом шаге. Леонардо шёл рядом и держал его за руку.

В лекарской избе уже началась суета.

Двое учеников Фёдора кипятили инструмент в большом котле на печи, третий развешивал на верёвке над печью только что прокипячённые холщовые фартуки и платки. Стол вымыт щёлоком, на нём чистая простыня, тоже с кипятка. На полке стояли в ряд склянки — спирт, солевой раствор в кувшине, эфир в тёмной бутыли с притёртой пробкой. Шёлковые нити в спирту. Корпия* в горшке с крышкой. Иглы.

(Корпия — это нащипанные из старой полотняной или льняной ткани нитки; её использовали как перевязочный материал вместо ваты. Слово устаревшее, от латинского carpere — «рвать, щипать».)

Якопо, как только мы вошли, тут же переложили на стол.

Дальше шла подготовка, и её делали ученики. Двое увели его за занавеску… клизма. Описывать не стану. Скажу только, что без неё в живот лезть нельзя, потому что полная кишка в ране, это гной и смерть.

Потом побрили живот и пах. Потом вымыли живот щёлоком.

Леонардо стоял у стены, где я его поставил, и смотрел. Я же объяснял, что мы делаем. Сейчас, когда немного нервы поуспокоились, надо было сгладить ситуацию с угрозой.

— Смотри. Это всё… кипяток, щёлок, спирт… это от грязи.

— Я не вижу грязи.

— Ты и не увидишь. Есть грязь, которую глазом не увидишь. Но она везде.

— «А может его посадить за создание микроскопа?» — подумал я и мне показалось это хорошей идеей.

Сделав зарубку на память, я продолжил объяснение про грязь или же правильно будет сказать микробы.

— На руках, на ноже, на нитке, да даже в воздухе. Мелкая… считай невидимая глазу грязь попадёт в рану, после чего она гниёт. А дальше всё накатанной: гной, жар, бред, смерть. Ты видел, как гниют раны?

Он кивнул.

— Так вот, гниёт эта грязь. Рана сама по себе чистая, если в неё ничего не попало. Кипяток эту грязь убивает. Спирт тоже. Поэтому всё, что коснётся его тела внутри, должно быть взято или из кипятка, или из спирта. Абсолютно всё. Нож, нитка, мои руки, тряпка. И воздух… воздух мы не прокипятим, поэтому платок на рот, чтобы не дышать в рану. Понял?

— Понял, — сказал он, и через секунду, спросил. — А почему грязь не видно?

— Я уже говорил, что она маленькая. Так вот, она меньше пылинки. В сотни раз меньше.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня внимательно и больше не спрашивал. Но я видел, как он это запоминает.

Потом мы мыли руки.

Это было целое дело, и я делал его при нём нарочно медленно. Сначала щёлоком с щёткой, до локтя, ногти особо, под ногтями щёткой отдельно. Потом чистой водой. Потом спиртом, до локтя, дважды. Потом руки держишь перед собой, согнув в локтях, и не касаешься ничего. Ни стола, ни лица, ни одежды, ни друг друга. Если коснулся — мыть заново. Фёдор мыл рядом, в точности повторяя все мои манипуляции. Инна мыла третьей.

— Ногти, — сказал я Леонардо, показывая свои. — Под ногтями живёт много грязи, поэтому перед операцией они должны быть коротко подстрижены. А лучше это делать всегда.

Он посмотрел на свои и спрятал руки за спину.

Затем мы надели фартуки. Чистые, даже ещё тёплые. Платки на рот и нос, завязали сзади. Ученики Фёдора, шестеро, встали вдоль стен, тоже в платках. Приказал им держаться на три шага от стола. Смотреть можно. Дышать на стол — нельзя.

— Эфир, — произнёс я. И Инна взяла маску. Кожаный колпак с холстиной внутри, подобный я когда-то сшил для Ярослава, только этот уже третий или четвёртый по счёту, потому что кожа от эфира дубела.

Инна открыла бутыль. Капнула на холстину, потом ещё раз капнула.

— Дыши, — сказала она Якопо и Леонардо перевёл. — Ничего страшного. Просто уснёшь.

Инна считала вдохи. Вслух, негромко, и смотрела на его веки, на губы, на грудь. Это была её работа и она делала её лучше всех, потому что не отвлекалась ни на что. Ни на кровь, ни на крики, ни на меня, ни на учеников у стены.

— Что это? — шёпотом спросил Леонардо.

— Эфир. Он уснёт и совсем не будет чувствовать боли. Можно резать, он не проснётся.

— Как… как это возможно?

— Возможно. Просто смотри внимательно.

На сороковом вдохе Якопо перестал стонать. На пятидесятом тело обмякло. Инна приподняла ему веко, посмотрела, кивнула нам. После этого сильно ущипнула за плечо. Но Якопо продолжал спать.

— Готов, — сказала она.

Тогда я взял нож.

— Смотрите все, — сказал я ученикам. Фёдор стоял напротив меня, через стол, и я говорил не только ученикам, но и ему, потому что он это тоже делал впервые. — Место. Вот кость, — я положил палец на выступ подвздошной кости справа. — Вот пупок. Между ними прямая. Делю её на три части. На границе первой трети от кости, вот здесь, червяк. У всех. У кого-то чуть выше, у кого-то чуть ниже, но искать надо здесь.

Разрез я сделал наискось, вдоль складок кожи, в три пальца длиной. Кожа разошлась. Кровь выступила по краям, немного — Фёдор промокнул корпией (ватой ). Под кожей был жир, у Якопо он был с ноготь толщиной, я прошёл жир.

— Дальше плёнка, — сказал я. — Белая, и слегка блестящая. Это оболочка мышцы. Режу её вдоль волокон, не поперёк. Смотрите, куда идут волокна… вот так. Если резать поперёк, потом не срастётся, и будет кила* (грыжа ).

Разрезал.

— А вот мышцу я не режу.

Я взял два тупых крючка и вставил их в мышцу вдоль волокон, и потянул в стороны. Мышца разошлась, как раздвигается пучок соломы.

— Раздвигаю. Мышца растянется и потом сойдётся сама. Если её резать, то набежит много крови и заживает долго. А если раздвинуть, то получается почти без крови и заживёт всего за неделю. — Я сделал паузую — Фёдор, держи крючки.

Он взял. Под мышцей был ещё один слой. Раздвинул так же и перешёл к следующему этапу.

— Брюшина. Та оболочка, что выстилает всю утробу изнутри. Её надо вскрыть, но вскрыть осторожно. Под ней кишки, и если ткнуть ножом наугад, я проткну кишку, и тогда всё, что мы делаем, было зря.

Взял два зажима. Поднял брюшину в складку, как поднимают ткань, чтобы прорезать, не задев то, что под ней. Между зажимами надрезал и расширил.

Из разреза выступила капля мутной желтоватой жидкости, за ней вторая. Сделав паузу, я сказал, чтобы ученики подошли и посмотрели, что я сделал.

— Видите? Началось уже. Брюшина плачет*. Продержи мы его до завтра, этой жидкости набралось бы с кружку, и была бы она с гноем, а к послезавтрему парня можно отпевать. — И строгим голосом сказал Инне. — Корпию мне.

(При воспалении (например, при перитоните) или травме брюшина начинает выделять много жидкости, которая быстро становится мутной, желтоватой, а потом и гнойной. Именно это в тексте и называют «плачем».)

Инна подала корпию, и я осушил края разреза.

Оставалось найти аппендикс, и тут была тонкость, которую словами не передашь, только руками. Я запустил палец в разрез и нащупал кишку. Повёл по ней палец вниз, и он упёрся во что-то потолще и поплотнее.

— Слепая кишка. Толстая, вот она, — остановился я, чтобы ученики смогли всё рассмотреть. — Узнаётся по лентам. По ней идут белые продольные полосы, вроде жилок на листе, и все они сходятся в одном месте. Где сойдутся, там и червяк.

Край слепой кишки я вытянул, взявшись за самую верхушку и стараясь не давить. Полосы шли по ней вниз и сходились, как им положено.

А на месте схода висел он.

Тёмно-красный, раздутый до толщины большого пальца при положенном ему мизинце. Об этом я тоже не забыл упомянуть присутствующим. Аппендикс был в белёсом налёте. Конец у червяка был почти чёрный. Пока целый, не прорвался, но, как я уже сказал, скорее всего он порвался бы уже к вечеру, самое позднее ночью.

— Вот, — сказал я, — это червяк! Смотрите все внимательно и запоминайте. Отросток висит на плёнке, — продолжил я. — В плёнке жила. Если резать отросток, не перевязав жилу, будет много крови. Поэтому сначала занимаемся жилой.

После чего взял зажим, пережал плёнку у основания червяка вместе с жилой. Фёдор подал шёлк. Перевязал ниже зажима, крепко, узел, ещё узел. Отрезал плёнку между зажимом и перевязкой. Снял зажим и, разумеется, после этого кровь не пошла.

— Сами видели, ничего сложного, — сказал я. — А теперь сам червяк. Он растёт из кишки и резать надо у самого основания. Но если просто отрезать, то останется дыра в кишке. Поэтому сначала пережимаю. Вот. Зажимом, у самого основания, чтобы раздавить стенку. Потом по этой раздавленной борозде — нить.

Перевязал. Шёлком, туго, так что нить почти вошла в стенку.

— А теперь режу. Выше перевязки. Между нитью и зажимом.

Размеренное движение и червяк остался у меня в руке. На кишке торчал короткий пенёк, перетянутый шёлком, и из среза пенька выступила капля гноя.

— Гной, — показал я ученикам. — Значит, скоро была бы дыра… — Я повернул голову к Инне. — Подай спирт.

Тогда она подала мне ложку со спиртом. Я прижёг срез пенька. Потом сделал то, чему меня учили — вокруг пенька, по стенке кишки, наложил круговой шов, кисетом, и, затягивая его, вдавил пенёк внутрь кишки, так что он ушёл в неё, а кисет над ним закрылся. Как затягивают мешок. Снаружи осталась гладкая стенка с узелком.

— Зачем? — спросил Фёдор. Он смотрел, не отрываясь.

— Чтобы срез был внутри кишки, а не снаружи. Внутри кишки грязь и так есть, ей там место. Снаружи… снаружи утроба, и там грязи быть не должно. Спрятал пенёк и, если нить когда-нибудь ослабнет, всё, что вытечет, вытечет внутрь, где ему и положено быть.

Аппендикс я положил на блюдце. Решил, что потом уберём его в спирт, и оставим как учебное пособие.

Дальше было простое. То есть простое для меня. Проверить, что ничего не кровит, осушить корпией, заправить слепую кишку обратно, туда, где она лежала — не тянуть, не давить, она сама ляжет. Легла.

— Теперь закрываем всё в обратном порядке. Как открывали, так и закрываем. Брюшину первой. Шёлк, непрерывный шов, мелко, чтобы ни щели.

Зашил. Фёдор держал края зажимами, я вёл нить. Инна сказала: «Сто двадцать». И я сразу понял, что она говорит про вдохи в минуту.

— Мышцы не шью. Убираю крючки. Видите, они сходятся сами. Как и обещал. Плёнку над ними шью. Узловыми, четыре стежка. Это самое важное место — если тут разойдётся, будет грыжа на всю жизнь.

Зашил и её.

Оставались кожа с жиром, и тут Фёдор поднял голову и оглядел своих учеников.

— Ты, — сказал он одному. — Иди сюда. Руки мыл?

— Мыл, — парень запнулся под его взглядом.

— Вымоешь ещё раз, со спиртом, и сюда.

Ученик вымыл руки и встал на моё место, а мы с Фёдором отошли ему за спину. Иглу парень держал уверенно, пальцы у него не гуляли. Вспомнил, как я учил Федора, Матвея и Антона шить на кусках кожи. И судя по тому, как парень держал иглу, Федор учил их также.

— Кожу шьём узловыми, — говорил Фёдор ему в затылок. — Стежок кладёшь так, чтобы край шёл к краю, и внутрь его не заворачивай. Сильно не тяни, а то прорежешь кожу. Завязал, отрезал, пошёл дальше.

Шил он медленно, зато ровно, и положил семь стежков. Когда парень закончил, края лежали, как им и следовало, и ни один не подвернулся.

— Корпию давай и повязку. — Перевязывал Фёдор уже сам. — Всё, отходим.

Инна сняла маску с лица Якопо. Дышал он ровно, будто просто спал, и она посчитала ещё с полсотни вдохов, прежде чем кивнуть.

— Дышит хорошо.

Я выдохнул. Всего час работы, и у парня вся жизнь впереди.

Вскоре Якопо перенесли в соседнюю комнату, где стояли кровати для лежачих. Уложили на бок, укрыли. Леонардо сел рядом, потом к нему присоединился Томмазо, который всё это время ждал в сенях.

— Не поить до вечера, — сказал я Инне, хотя она и так знала. — Вечером глоток воды. Завтра утром поднять.

— Поднять? — переспросил один из учеников, тот, кто зашивал.

— Поднять. Посадить, потом поставить, потом пусть пройдёт до двери и обратно.

— Так он же… разрез…

— Это его не убьёт. Запомни. Раненого надо поднимать, как только он может стоять, чтобы кровь по жилам ходила. И это своего рода тоже лечение, главное –всё в меру.

Парень запомнил, по крайней мере мне так показалось.

Инна осталась при Якопо. Мы с Фёдором вымылись: от крови, от спирта, от пота, от того, что оседает на человеке после такой работы, и, не сговариваясь, пошли в соседнее здание.

Учебный корпус я поставил год назад. Ничего особенного. Длинная изба с большими окнами, теперь уже застеклёнными, с лавками в четыре ряда и с вощёной доской во всю стену, на которой Фёдор рисовал углём и стирал. На доске ещё виднелся разбор вчерашней темы занятий — рёбра, лёгкие, сердце, стрелки.

Ученики уже сидели.

Фёдор стёр старые рисунки и взял уголь.

— Ну, — сказал он, — кто первый, какие есть вопросы?

— А если бы мы сегодня не резали? — спросил ученик со второй лавки. — Греть, травами поить, как бабки делают?

— Ты мне сам скажи, что было бы, — решил, что ученик сам сможет додумать последствия. При этом надо было подтолкнуть к правильному ответу. — Червяка ты нынче видел. Каким он был?

— Красный, раздутый, а на конце чёрный.

— Чёрный это что? Разве это хороший цвет для нутра?

Парень пожевал губами, соображая.

— Значит, отмирает, — неуверенно сказал он.

— Стенка у него гниёт. А что бывает со стенкой, которая сгнила?

— Рвётся.

— И что через неё выйдет?

— Гной. В утробу.

— Чем у нас утроба выстлана?

— Брюшиной.

— А что делает брюшина, когда на неё попадает гной? Вспомни, что мы видели, когда я её сегодня вскрыл.

— Она… плакала. Мутным.

— Воспалилась она от одного соседства с червяком, а гноя на ней ещё и не было. Теперь представь себе, что гной пошёл по всей утробе, от печени до самого паха.

Я взял у Фёдора уголь и накорябал на доске живот, криво, как умею. Внутри мешок с хвостиком, рядом второй хвостик с дырой, и от дыры стрелки во все стороны.

— Вот это, — я ткнул углём в стрелки, — воспаление брюшины (перитонит ), внутренний ожог. Горит она вся разом. Живот у человека делается доской, тронуть его нельзя, начинается жар с рвотой, пульс сперва частит, а после слабеет. Лежать он не может ни на боку, ни на спине. Так он лежит день, лежит второй, а на третий у него заостряется лицо, вылезает нос и вваливаются глаза. Смерть в такого уже вошла и не дошла до конца, а приходит она на четвёртый день, изредка на пятый.

В избе стало тихо.

— Так что, если бы мы его не резали, — продолжил я, — к вечеру червяк у него лопнул бы. Завтра он кричал бы, и живот стоял бы доской. Послезавтра начался бы бред, а на четвёртый день Томмазо заказывал бы по нему отпевание. Бабкины травы этого не останавливают, да и мои снадобья не остановят. Как только гной пошёл в утробу, резать поздно, то есть резать-то можно, я видел, как это делают, только выживает после такого один из десяти.

Не знаю каким чудом мне удалось спасти Василия Федоровича Шуйского. По мне, так это было не иначе чем чудо.

— А слабительное? — спросил другой ученик. — Оно же чистит.

— Слабительное убивает быстрее прочего. Кишка от него ходит ходуном, и червяк, который и так еле держится, рвётся сразу. Запомните крепко. При боли справа внизу больному в рот не даётся ничего. Про слабительное, травы, горячее питьё и баню забудьте, от тепла гниль идёт вдвое быстрее. А холод на живот положить можно, и вместе с холодом берите нож.

— А как узнать, что это червяк? Если мы одни будем, без вас?

Тут я пошёл по признакам, медленно, чтобы успевали записывать.

Боль сначала у пупка, потом сходит вниз и вправо. Правая нога поджата. Живот не дышит.

Пока я говорил, Фёдор писал на доске.

Я стоял у доски и эти шестеро сидели и смотрели на мешок с хвостиком, и учили по нему… И я поймал себя на мысли: где у человека печень, мои ученики знали, но как она выглядит — видели только по рисункам. То же самое касалось артерий, сердца.

Тела Леонардо у меня выпросил, и я их ему дам…

А с этими шестерыми, что прикажете делать?

Нет, тут надо, чтобы каждый ученик резал сам, смотрел, щупал и запоминал, чтобы вместо угля на вощёной доске лежала перед ним вскрытая утроба.

Без этого лекарское дело у меня застрянет на месте. Будут лечить ровно то, что я показал, и ничего сверх того — стрелу в груди, отсеченные конечности, да свищи.

Стало быть, тела нужны всем, кто здесь учится. Но тогда тайно делать уже не получится, придётся идти к церкви и договариваться.

Другого пути я тут не видел.