Глава 3

На ночь глядя мне выпала ещё одна работа, самая неблагодарная из всех — лечить тех, кого днём сам же и калечил.

Поэтому все семеро были осмотрены: троим я перевязал порезы, одному вправил выбитое плечо, а с одним из рыцарей пришлось сесть всерьёз. У него была рваная рана бедра — не то копьё вспороло, не то собственный конь протащил по чужому железу. Кровь уже унялась, но края разошлись, и без шитья такую рану ждало только нагноение.

Работал я при двух кострах и факеле, который держал дружинник. Промыл солевым раствором, потом хлебным вином (рыцарь на этом месте втянул воздух сквозь зубы и что-то процедил по-своему, я не обратил на это внимание), и аккуратно выбрал мусор, свёл края и наложил дюжину швов.

К чести рыцаря, держался он образцово. Кроме того шипения, он за всё лечение почти не дёрнулся. Сидел, смотрел в небо и только желваки катал. Он прекрасно понимал, что я делаю: что чужой воевода, взявший его в плен, зачем-то спасает ему ногу, а может, и жизнь. Понимал, но благодарить, разумеется, не собирался. Когда я затянул последний узел и наложил повязку, он повернул голову и посмотрел на меня долгим изучающим взглядом.

— Не за что, — сказал я по-русски, собирая укладку. — Заживёт, будешь ходить. А смотреть так на меня не трудись… меня уже смотрели люди пострашнее тебя. Где они теперь, спроси у своего барона.

Он, разумеется, не понял ни слова. Ну и ладно, сказано было не для него.

Ночь прошла почти спокойно. Именно почти.

Поднялся я от шума… топот, глухой удар, вскрик. Рука сама нашла саблю раньше, чем успел проснуться. Лагерь освещали четыре костра, и в их свете картина читалась с одного взгляда, как лубок.

Второй рыцарь — тот, что был целее — стоял на четвереньках шагах в двадцати от своей сосны, а над ним, с коня, навис караульный из ночного разъезда, наматывая на руку длинный хлыст. Верёвка на сосне висела перетёртая. Рыцарь, судя по всему, полночи елозил путами по коре, дождался, пока народ уляжется, и пополз к коновязи. Одного не учёл, мои караульные ночами не у огня греются, а ходят кругами по темноте, и глаза у них к ней привычнее, чем у него.

Хлыст свистнул ещё раз… и беглеца, скрученного заново, поволокли к дереву.

— Живой? — подходя, спросил я.

— Куда он денется, воевода. Плетью поперёк спины принял да мордой в хвою съездил.

Рыцарь поднял на меня лицо, исцарапанное хвоей, и сплюнул на землю. По-хорошему его проучить надо было. Вот только я так устал, как и мои люди, что решил, оставить это дело до Кремлёвского поруба.

— Путы вдвое, — распорядился я. — И за шею к стволу привяжите, с напуском, чтоб дышал, но не ёрзал. Караульному, что углядел, от меня рубль. Остальным передать, что эти двое будут бегать до самой Москвы, так что ухи пусть держат востро.

Досыпал я уже вполглаза.

Обратная дорога вышла вчетверо длиннее погони, как оно всегда и бывает.

Туда мы летели налегке, меняя коней и не жалея ни их, ни себя. Обратно шли обозом: две телеги, семеро пленных, посаженных связанными на трофейных коней, мастера, которых я велел кормить от пуза, да табунок захваченных лошадей в поводу. Вёрст по сорок в день, не больше…

Пленных стерегли, как казну. Рубль, выданный глазастому караульному при всех, сработал вернее любых угроз и внушений. Больше бежать рыцари не пробовали. Ехали они молча, глядели поверх голов и берегли силы для чего-то другого, а для чего именно я догадывался, и московскому толмачу заранее не завидовал.

С Ивой мы договорили на третий день, на длинном перегоне, когда сотня растянулась по полю и шум ветра съедал слова раньше, чем они долетали до чужих ушей.

— Обещал договорить, — начал я. — Договариваю. Ты пойми меня правильно, сестра… я тебя с выбором не тороплю. Годы твои такие, что спешить некуда, — слегка слукавил я. — И неволить тебя ни отец, ни я не станем, не та у нас семья. Только от того, что мы не торопим, дело само не рассасывается. Женихов вокруг тебя вьётся уже трое, и каждый… — я хмыкнул, — каждый со своим приданым. У одного род и мурза за спиной, у другого сабля да верность, а у третьего, на минуточку, шапка великокняжеская.

Ива ехала молча, глядя меж конских ушей. Потом сказала.

— Иван не моего полёта птица, брат. Я это давно поняла. Он — князь, ему княжну подавай али царевну заморскую… А я кто? Меня к нему близко-то пускают потому только, что я твоя сестра.

— Разумный вывод, — согласился я. — Вот только знаешь, что я тебе скажу. Судьба… нет, наша жизнь пишется нами, а не за нас.

— Это ты к чему?

— Это я к тому, что зарекаться не надо. Ни в какую сторону. — Я помолчал. — Ладно, оставим князя. А остальные двое? Митрий? Ильдар?

Вот тут она задумалась надолго. И вёрсты полторы мы проехали молча.

— Не знаю, брат, — наконец ответила она. — Вот честно тебе скажу, как на духу… не знаю. Они мне оба любы, только любы, как братья. С Митрием мне легко, он смешной и надёжный. С Ильдаром интересно, он про степь рассказывает так, что заслушаешься. А чтобы сердце замирало, как про то в песнях поют, чтобы увидела его через двор и дыхание перехватило… такого нет. Ни с одним из троих. — Она помолчала и добавила совсем тихо, глядя коню в холку. — Может, я порченая какая? У девок в мои годы сердце уже вовсю болит, они и плачут, и сохнут, и вышивают невесть кому… а у меня будто и нету его вовсе.

— Есть, — сказал я. — Просто оно у тебя покамест луком занято да седлом. Придёт срок, оно тебе само скажет, и головы твоей спрашивать не станет.

— А ежели скажет не про того?

— Тогда и думу думать будем, — улыбнулся я.

На том разговор и кончился… ничем. Потому что я понятия не имел, что ей посоветовать и какое решение тут будет правильным.

Одно я уяснил точно: Ива в своих чувствах не разобралась по той простой причине, что разбираться пока не в чем. Не пришло к ней ещё, и слава Богу. Целее будет, а мне спокойнее. Подольше бы так.

За день до Москвы я выслал вперёд гонца: упредить Ощеру, чтобы к нашему приходу приготовили поруб на семерых, и чтобы у ворот нас встретили его люди. Тащить пленных через торговую толчею без пригляда я не желал. Гонец вскоре обернулся и у заставы нас ждали.

Москва встретила нас колокольным звоном — не по нам, вестимо, просто час был обеденный.

Первым делом, с колёс, я распорядился о главном. Пленных в поруб, всех семерых, рыцарей отдельно от прочих и под особый догляд. Сторожам я лично, с глазу на глаз, пересказал историю с перетёртой верёвкой. Мастеров же я оставил при Кремле, на житьё в служебной избе, не под стражей, упаси Бог, в тепле и сытости, но и не по домам пока. Нутро моё говорило, что эти двое чисты, что не предавали и предавать не собирались, но нутро к делу не подошьёшь. Порядок для всех один. Сперва своё слово скажет сыск, а обниматься будем после.

После чего мы с Ивой пошли на доклад.

Принимали нас в тронном зале, и по числу собравшихся я понял, что вести о нашей погоне обогнали нас самих. У трона по правую руку стоял Ощера. По левую возвышался в чёрном клобуке митрополит Варлаам, и рядом с ним переминался келейник с чернильницей. Поодаль кучковались бояре, человек пять, из тех, что при любой погоде оказываются в нужной палате, и этих я удостоил общим кивком.

На троне сидел Иван, а Мария Борисовна, в тёмном строгом платье, стояла у трона чуть позади и сбоку. Не сидела, как раньше, подле Ивана. И это говорило о многом.

Я прошёл через зал, остановился в положенных шагах и поклонился в пояс. Сперва Великому князю, со всем почтением, какое надлежит оказывать правителю. То, что почти месяц назад этот правитель хлебал со мной уху из одного котла и учился под моей рукой свежевать зайца, к делу здесь никакого отношения не имело. Потом княгине-регенту на ладонь меньше, как велит чин. Ива за моей спиной повторила оба поклона и, к чести её, ни разу не сбилась, а ведь в тронном зале она стояла впервые в жизни.

— Великий князь, Великая княгиня, — я выпрямился. — Дозвольте доложить.

— Дозволяю, — сказал Иван.

— Мастера-литейщики Куприян и Третьяк отбиты и возвращены в целости. Раны их осмотрены мною лично, к работе оба годны. Похитители настигнуты за Мшагой. Было их тридцать один человек при двух телегах. Двадцать четыре легли в бою, семеро взяты живыми и нынче сидят в порубе, ждут суда. С нашей стороны потерь нет. Ни убитыми, ни ранеными.

По залу прошёл гул.

— Совсем без потерь, Дмитрий Григорьевич? — переспросила Мария Борисовна.

— Одной лошади копыто посекли, Великая княгиня. — Она кивнула, улыбнувшись, и я продолжил. — Теперь о деле. Среди пленных двое немецких рыцарей, люди барона Гюнтера фон Вальдбранда, что ныне состоит при новом германском императоре. Прочие наёмные да служилые смоляне. Одного я допросил на месте, и доклад о том подам письменно, ибо там имена… — я выразительно глянул на кучку бояр, и Мария Борисовна поняла меня с полувзгляда. — Рыцарей же надобно допрашивать здесь, в Москве, и с толком. Для того мне нужен дьяк-толмач, знающий немецкую речь, а вдобавок такой, чтобы у него в пытошной руки не тряслись и перо букв не роняло. Эти двое, я уверен, будут ломаться долго.

— Найдётся, — подал голос Ощера, переглянувшись с княгиней. — Есть у меня молодой дьяк из Посольской избы.

— Благодарствую.

— Василий Иванович, — Мария Борисовна повернулась к Ощере, — доложи теперь ты. Чем сыск в Строгановке кончился. Боярину это знать первее всех.

Ощера кивнул и рассказал то, что я и так знал. Разве что Толика смогли выловить в реке. А кто, что, когда и почему — ответов не было.

— Стало быть, мастера чисты? — спросила Мария Борисовна.

— Чисты, Великая княгиня, — переглянувшись с Ощерой ответил я.

— Быть по сему, — Мария Борисовна кивнула. — Семьям Куприяна и Третьяка по десять рублей из казны, за страх и поруху.

— А от церкви, — неожиданно подал голос Варлаам, — молебен благодарственный. О возвращении рабов Божиих из плена и о воинстве, что вернуло их без единой капли своей крови. Такое, боярин, — он глянул на меня из-под клобука, — такое и в назидание пастве полезно. Пусть знают, чьих людей трогать не надо.

— А тебе, боярин… — продолжила было Мария Борисовна.

Договорить она не успела. Потому что Иван, который всё это время ёрзал на троне и явно слушал вполуха, наконец не выдержал. Смотрел он при этом вовсе не на меня.

— Ива, — сказал он, и в зале стало тихо. — А ты… ты почему тоже в погоне была? С сотней, с боем?

Ива, не ожидавшая, что её вообще заметят, на миг растерялась… но выпрямилась и ответила.

— Я в дружине состою, Великий князь. Брат велел собираться… я собралась и поехала. Я служу…

— СЛУЖБА⁈ — Иван сорвался на крик, подался вперёд с трона. — Какая служба⁈ Не дело это… не дело девке с луком за врагами ездить! Там… там убить могли!

— Великий князь, — я сделал шаг вперёд и в сторону… загородил сестру собой, после чего поклонился. — Прости, княже, но тут я отвечу. Ива… сестра моя и дружинница моя. Что она делает, как служит и где ей быть в походе… это дело её рода, то есть моё. — Я выпрямился и посмотрел ему в глаза, чуть тише, теплее добавил. — Не твоё, князь.

В зале наступила тишина. Бояре замерли с широко раскрытыми глазами. Ощера смотрел в пол, пряча то ли тревогу, то ли ухмылку. Иван вспыхнул, вцепился в подлокотники, открыл рот…

И тут вступила Мария Борисовна.

— Я думаю, сын мой, тебе стоит подобрать слова вернее, — она положила руку на спинку трона. — Ведь ты же не собирался неволить вольную девицу и указывать чужому роду, такого у тебя и в мыслях не было. Ты хотел сказать, что переживал за неё. Что подруга твоя ходила под стрелами, а ты о том узнал только нынче, и сердце у тебя с той самой минуты не на месте. Так ведь?

Пауза продлилась несколько секунд.

— Эм… да, — выдавил Иван, стремительно краснея от ушей к скулам. — Так. Я переживал. Именно это и хотел сказать.

— Вот видишь, — безмятежно кивнула Мария Борисовна. — А то по молодости скажешь одно, а услышат совсем другое. С князьями это случается сплошь и рядом, и чем громче сказано, тем вернее переврут.

По залу поплыли улыбки. Поняли тут все, что случилось на самом деле, и отчего кричал княжич, и каким ловким движением мать вытащила сына из ямы, которую он сам себе выкопал тремя словами. Лучше матери сына не знает никто… а эта мать вдобавок знала цену каждому слову, сказанному с трона.

Ива стояла за моим плечом красная, как маков цвет… и я, каюсь, так и не понял, от смущения или от злости.

На том приём и свернули. Мария Борисовна объявила, что о наградах за погоню будет сказано особо, по завершении сыска, отпустила бояр. И нас с Ивой развели по палатам, отведённым для отдыха. Палаты оказались по соседству, через сени, с постелями, от которых после недели в сёдлах слипались глаза на подходе.

Я, впрочем, выспаться не успел. Часа через два в дверь поскреблась Ива. Вошла, села на лавку у окна и некоторое время молчала, болтая, по девчоночьей привычке, ногой.

— Иван приходил, — сообщила она наконец. — Извинился… а потом попросил… — она замялась, — попросил, чтобы я и впрямь больше жизнь свою опасности не подвергала. Сказал, что у него друзей мало, и терять их он не согласен.

— А ты что?

— А я сказала, что подумаю, — Ива дёрнула плечом. — Врать не стала. Думать буду. Просто долго… — и хитро улыбнулась.

— Ну и правильно, — я зевнул так, что челюсть хрустнула. — Слушай, сестра… с пленными я завтра с утра начну, нынче уже не пойду, пусть дозреют. А ты, чем маяться в этих стенах, съезди-ка к Ксении Шуйской в гости. Она тебя, помнится, привечала, а ей сейчас, в её положении, любая живая душа в радость.

Ива просияла — эти две язвы нашли друг друга — и, не успел я договорить, умчалась собираться. А я полежал ещё немного, глядя в потолок, понял, что сон перебит окончательно, и решил, что время до вечера можно потратить с толком.

Я решил наведаться к Марии Борисовне. Был у меня к ней один разговор… не для тронного зала.

Машу я нашёл в беседке на заднем дворе, в дальнем углу сада, где дворцовый шум глохнет в яблонях. Она сидела над грамотами… даже здесь над грамотами… но при виде меня отложила их без сожаления.

— Явился, — она сощурилась. — Я уж думала, ты до ночи отсыпаться будешь, герой.

Я сел напротив, сказал.

— Разговор есть, про Ивана.

— Про сегодняшнее? — она поморщилась. — Брось. Мальчишка сорвался, я его прилюдно вытащила, вечером мы с ним поговорили… он и сам всё понял, и к Иве твоей ходил виниться.

— Нет. То есть и про это тоже… но глубже. — Я собрался с мыслями. — Маша, мальчик растёт. Быстро растёт, быстрее, чем мы с тобой привыкли думать. Ты сегодня сама видела, из-за чего он сорвался на весь тронный зал… не из-за службы и не из-за порядков. Из-за девицы. Год назад он из-за неё же чуть в горящей конюшне не остался. Это уже не детские шалости, Маша… это возраст. И возраст этот пришёл, нравится нам или нет.

— К чему ты клонишь? — наклонила голову она.

— К тому, что ему опыт нужен не только в правлении. Ему и в людях опыт нужен… и в женщинах тоже, — наконец перешёл я к главному.

Маша молчала и смотрела на меня. Долго смотрела… я выдержал этот взгляд, хотя стоило оно мне дорого.

— Ты понимаешь, о чём говоришь? — сказала она наконец. — Он дитя ещё! Мой сын. Да и грех это… мне духовник за такие разговоры епитимью наложит, и правильно сделает.

— Духовнику про такие разговоры знать незачем, — отрезал я. — Ты же духовнику своему про нас не рассказываешь?

— С ума сошёл? Нет, конечно.

— Тогда и здесь смолчи. А про грех… Маша, у него невеста сговорена, Екатерина Ярославна, вот только разница у них… — я сделал паузу, — уж не хочешь ты, чтобы к венцу он пришёл дурак дураком? Или чтобы его до венца успела прибрать к рукам какая-нибудь ясноглазая, подведённая недругами? Ведь через несколько лет он сядет на престол и твоё слово ему будет не указ. Да и в свиту ему будут стараться просунуть бояре своих детей. Мне дальше продолжать или…

— Понимаю всё я, — перебила меня княгиня.

После чего надолго замолчала. Потом Маша повернулась, и я увидел, что решение принято.

— Прав ты, — сказала она с тяжёлым вздохом. — Не хочу, чтобы прав был… а прав. Хорошо. Я подберу… сама подберу, к сроку. Служанку помоложе из надёжных, из проверенных родов, чтоб ни болтовни, ни корысти, ни чужой руки за спиной. И догляд за этим оставлю за собой… — она вдруг остро глянула на меня. — А тебе, боярин, за то, что мать про сына такое слушать заставил… будет отдельное наказание. Позже.

— Уже боюсь, — усмехнулся я.

— И правильно делаешь, — провела она своими пальцами по моей ладони.

(От авторов: взрослели в XV веке рано и стремительно — в шестнадцать лет княжичи водили полки и вступали в брак, а Иван III в реальной истории был обвенчан двенадцати лет от роду и к восемнадцати уже имел сына. Забота о том, чтобы возле юного государя вовремя оказались «правильные» люди, а не подосланные чужие, была для матери-регентши не блажью, а вопросом безопасности династии.)

Мы ещё посидели, уже молча, но это было доброе молчание, из тех, что дороже разговоров. Просто наслаждались обществом друг друга.

И всё было хорошо, пока не показалась служанка Дуня. И по тому, как она спешила, подобрав подол, я понял — покой кончился.

— Княгиня! — выпалила она, едва поклонившись. — Княгиня, там… в Кремль въехали! Князь Михаил Борисович Тверской пожаловал… а с ним сестрица ваша, Анна Борисовна!

Мы с Машей переглянулись.

— Ну вот, — вздохнула Мария Борисовна, поднимаясь и одним движением превращаясь из Маши обратно в Великую княгиню-регента, — прибыли на день раньше.

— Ты знала о их прибытии? — спросил я.

— Конечно, — она улыбнулась. — Михаил мытом (пошлиной) дорожной недоволен, что до Великого Новгорода строится. Вот и приехал лично об этом говорить. — Она сделала паузу. — Ты сильно устал?

— Твой брат ко мне не питает тёплых чувств и…

— Вот именно, — хищно усмехнулась Мария. — При тебе он не сможет ясно изъясняться. Поэтому прошу, сопроводи меня в малый тронный зал.

— А как же Иван?

— Ивана пока рано к этим делам подпускать. Но я ему всё расскажу, после того как мы поговорим с моим братом, и я объясню ему в спокойной обстановке почему отказала.

Я кивнул, и направился за Великой княгиней.