Глава 4

Собрания в малом тронном зале проходили редко. Палата была невелика, шагов пятнадцать в длину, сводчатый потолок да два окна в толстых стенах. Для больших приёмов она не годилась, зато для разговоров, которые предназначались не для лишних ушей, подходила лучше некуда. Покойный Великий князь, сказывают, эту палату за то и жаловал, что стены толстые, окна высоко… что здесь сказано, то здесь и умерло.

По дороге Мария Борисовна успела обрисовать мне расклад в несколько фраз. Чего брат попросит, что она ответит и зачем при этом нужен я. И роль моя в нём, честно сказать, была не из приятных. Но отказывать я не стал. В конце концов, за эти годы я побывал и приманкой, и пугалом, и знаменем. Сейчас же я буду громоотводом. Только не стоит забывать, что молния как раз-таки туда и метит.

— Ты, главное, говори с ним как есть, — сказала Мария Борисовна уже у самых дверей. После чего она поднялась на невысокий постамент и села в большое резное кресло. Я по её знаку встал рядом, по правую руку, и только тут сообразил, что больше в палате нет ни души. Ни рынд у дверей, ни писца в углу, ни девок сенных, ни истопника за печью. Мы вдвоём… и тишина такая, что слышно, как за окном воркует голубь.

Маша вдруг усмехнулась. Тихо так, себе под нос… но я услышал.

— Что тебя улыбнуло?

— Да так… — она глянула на меня искоса. — Представила, как сейчас откроются двери, войдут мои брат с сестрой… а мы тут милуемся. — Она выдержала паузу, и глаза у неё сделались совсем уж бесстыжие. — Или того лучше… ты срываешь с меня одежду и берёшь меня прямо на этом троне.

Я поперхнулся воздухом.

Картинка, надо признать, нарисовалась мгновенно и в таких подробностях, что пришлось усилием воли задвигать её подальше… до лучших времён. Кресло, к слову, было добротное, с широкими подлокотниками…

— «Тьфу ты, — мысленно выругался я. — Кажется, я плохо влияю на Машу… или хорошо?»

В общем, я задвинул эти мысли поглубже и вслух сказал совсем другое.

— Не ожидал, что пара месяцев разлуки настолько снесёт тебе голову, княгиня.

— Сам виноват, — невозмутимо отозвалась она. — Нечего было…

Договорить она не успела. За дверями послышались шаги, створки распахнулись и в палату вошёл князь Михаил Борисович Тверской, а следом за ним Анна.

(От авторов: Анна Борисовна Тверская в реальной истории никакой политической роли не сыграла и в летописях почти не запомнилась. В этой сюжетной линии судьба её сложилась иначе и горше: она была выдана за князя Семёна Оболенского, и муж её погиб в сече на Шелони, когда Анна ходила тяжёлой. От горя и случившейся истерики приключился выкидыш, после которого детей она иметь уже не могла… потому и второй раз замуж не пошла, хотя сваталось к ней немало.)

Тверского князя я не видел года два, и годы эти его не пощадили. Он оставался высок и статен, борода черна и подстрижена… но у глаз легли морщины, каких раньше не было, и знакомый высокомерный взгляд никуда не делся.

Увидев меня подле кресла, Михаил на полшага сбился… совсем чуть-чуть, но я заметил. Заметил и то, как быстро он взял себя в руки: спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, и дальше он шёл уже так, будто меня в палате не было вовсе.

У постамента он остановился и поклонился сестре, по-родственному. Анна склонилась следом.

— Здравствуй, сестрица.

— Здравствуй, брат. Здравствуй, Аннушка. — Мария Борисовна кивнула обоим и повела рукой в мою сторону. — Дмитрий Григорьевич приглашён на этот разговор мною, как глава Боярской думы, ибо дело, с которым ты приехал, я наперёд угадать берусь, и дело это думское.

Я поклонился княжеским особам, как положено: в пояс, но без лишнего усердия.

Михаил совсем слегка кивнул мне. Анна же задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовала учтивость. Был этот взгляд любопытствующим, оценивающим, безо всякой враждебности. С последней нашей встречи она заметно переменилась. Тогда была девушка, а теперь красивая женщина.

— По-родственному я приехал говорить, Маша, — начал почти мирно Михаил. — Безо всяких чинов… как брат к сестре. Чинов промеж нас с тобой и в детстве не водилось. Худо у меня, сестрица. Казна тверская тоща, как великопостные щи. Земли скудеют, служилые разбегаются — кто в Москву на жалованье просится, кто вовсе саблю на соху сменял. Кремль который год стоит нечиненый, стена с полуденной стороны сыплется, а чинить не на что. Я уж и с бояр своих тряс, и с монастырей просил… — он развёл руками. — А через мои земли меж тем большак идёт, какого на Руси отродясь не бывало. Обозы день и ночь, купцы вереницами, добро мимо моих окон рекой течёт, а мне с той реки и напиться не дозволено. Дозволь мне мыт с той дороги брать. Невеликий… Не чужого ведь прошу, Маша… по своей же земле дорога лежит. — Он помолчал и добавил тише, через силу: — Мне ведь, Маша, много и не надо. Стену подпереть да служилым жалованье к Рождеству закрыть… а там год-другой продержусь и, глядишь, само выправится.

Мария Борисовна выслушала не перебивая. Потом скосила глаза на меня, я чуть шевельнул бровью, показывая, что сказать есть что… и она сделала лёгкий жест головой в мою сторону: «говори».

— Дозволишь, князь? — спросил я учтиво и, дождавшись его сухого кивка, продолжил. — Тогда по порядку. Года полтора тому назад ты, Михаил Борисович, подписал грамоту и крест на ней целовал. В грамоте той писано ясно: с московских людей и обозов на новгородском большаке Тверь мыта не берёт, а взамен получает четвёртую деньгу со всякого иного купца, что той дорогой пойдёт. Помнишь ту грамоту?

— Помню, — процедил он. — Только когда я её подписывал, я не знал…

— Чего ты не знал, князь? Что дорога выйдет? — я хмыкнул. — Ты, помнится, первый посмеивался и думал, что дорогу по болотам построить от Москвы до Великого Новгорода не сможем. — Я сделал паузу. — Ну а раз уж мы с тобой начали считать, давай досчитаем до конца. На чьё серебро это чудо строится? Замер и разбивку вели московские люди, и жалованье им шло из московской казны. Камень под гати ломают наши артели, возят наши обозы, кормят их опять же с казны. Мосты через реки, ямы постоялые, вёрсты мерные, кузни при перегонах, — я перечислял без спешки, давая ему время сосчитать вместе со мной, — и всё это, Михаил Борисович, из одного ларя. Серебра туда ухнуло столько, что твоей тверской казне такого и за десять лет не наскрести, прости уж на прямом слове. А свой отрезок ты по уговору вёл собственным коштом. Как ты его вёл, мы с тобой оба знаем: третий год ни шатко ни валко. Нынешним летом моим мастерам пришлось идти в твои земли с московскими деньгами и московскими же людьми — иначе дорога у тебя встала бы вовсе.

Михаил темнел лицом.

— Теперь посмотрим на происходящее с другой стороны. Если ты поставишь мыт на московские обозы, то завтра псковичи на своём конце захотят того же. Затем то же самое пожелает всякий боярин, через чью вотчину верста проляжет, и дорога умрёт, не родившись. И вот тогда, Михаил Борисович, нынешнюю свою тощую казну ты будешь вспоминать с тоской.

Я перевёл дух и закончил уже мягче.

— А коли хочешь с дороги кормиться по-настоящему, так пути для того есть, и пути честные. Ставь ямы да постоялые дворы через каждые тридцать вёрст, руби склады под купеческий товар, заводи кузни, колёсные да шорные мастерские, сажай при дороге корчмы. Обоз в пути ломается каждый день, и всякая починка — это серебро, что оседает у того, кто починил. Хочешь, пришлю людей, что расскажут, как это дело ставится и почём окупается. Дорога тому, кто при ней хозяйствует, платит вдесятеро против всякого мыта, только хозяйствовать надо, князь.

Всё это была чистая правда. Я предлагал князю Рюриковой крови сделаться придорожным хозяином, по сути — купцом. Дело выгодное, умное, только для его ушей это звучало, как совет боярыне идти плясать в кабак за деньги. Я понимал, что предлагал, но другого пути не видел. Тверь исчерпала, вернее должна была исчерпать возможность оставаться самостоятельной. Ещё несколько лет и Тверской сам поймёт, что надо идти под руку Московского князя.

Вот только если Маша уступит, то присоединение отложится на десятилетия.

В палате стало тихо. Анна смотрела на меня с откровенным интересом. Мария Борисовна сидела спокойно, сложив руки на подлокотниках.

А Михаил взорвался.

— Да КТО ты такой, чтобы мне такое предлагалась⁈ — он шагнул вперёд. — Кто дал тебе право князю Тверскому, Рюриковой крови, толковать про его собственную землю⁈ Смерд! Кузнецов выкормыш! Титул тебе слепили из милости, грамотку написали задним числом, а ты и поверил, что боярин! Лекаришка курмышский! Тебе бы подковы гнуть да чирьи вскрывать!

Он рубанул рукой воздух, поперхнулся на вдохе… и добрал новую порцию яда.

— А ты у трона встал и рот открываешь, когда князья говорят! «Хозяйствуй, князь»… ты меня ещё жить поучи, знахарь! Городишко себе поставил, стекляшки варишь, доску пилишь, мужиков чужих сманиваешь, думаешь, не ведаю, куда мои людишки бегут⁈ К тебе бегут! На твои дворы, на твоё жалованье, на твои посулы! Мои деды под Тверью землю держали, когда твоих на свете не значилось, и с самим Донским в родстве состояли. А твоего деда, поди, и поп в книгу записать побрезговал! Двести лет Тверские князья с Московскими за старшинство спорили, и спорили на равных, вот как! А нынче что⁈ Нынче мне у сестры милостыню просить велено, а над казной, над МОЕЙ казной, кузнецов сын посмеивается! Не смеешь ты тут стоять! НЕ СМЕЕШЬ!

Он выговаривал это мне в лицо, брызжа слюной, и с каждым словом заводился только пуще. Есть такая порода людей — они от собственного крика пьянеют.

На что я стоял и молчал. Слушал. Внутри было на удивление спокойно. Обиды не было. Ведь он был прав, я сманивал людей, при этом не только с Твери, но и с других земель. И хоть Мария сказала мне не трогать Тверь, когда мы присоединяли Псков и Ростов, но планов по её присоединению я не забыл. Поэтому грамота, которую подписал Михаил по дорожному тракту, была специально написана так, чтобы Михаил почти ничего не поимел с неё.

Когда он закончил оскорбительный словопоток, я высказался негромко и раздельно.

— Жаль, что ты брат Великой княгини. А так бы я тебя сейчас по этой палате размазал.

Голоса я не поднял. Но в такой тишине и шёпот слышно, а уж это расслышали все: и Мария, и Анна, и, разумеется, Михаил.

Князь задохнулся. Ему просто не хватило воздуха на ответ, а когда хватило, его понесло по второму кругу. Только теперь он тыкал пальцем в мою сторону, а слова обращал к сестре. Выглядело забавно… будто ребёнок жалуется матери на проделки чужого мальчика.

— Ты слышала⁈ Слышала, Марья⁈ Он мне… МНЕ… грозить смеет! В твоём дому, при тебе, посреди белого дня! Вот кого ты у трона держишь! Змею подколодную пригрела, сестра! Он тебе голову задурил своими пушками да стёклами, а ты и рада слушать! По Москве уже шепчутся, в Твери надо мной в голос гогочут… дескать, регентша безродыша слушается! Да он же… да ты хоть понимаешь, чем он тебе так…

— Всё сказал? — негромко произнесла Мария Борисовна.

— Да, но…

— ПОШЁЛ ВОН! — она поднялась с кресла разом, во весь рост. — И ЧТОБ ГЛАЗА МОИ ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛИ!

Михаила качнуло назад, будто его пихнули ладонью в грудь. Вот к этому он готов не был. Ехал он объясняться с сестрой. Получил регентшу всея Руси.

— Что… что ты такое говоришь? — он перевёл ошалевший взгляд с сестры на меня и обратно. — Ты кого выбираешь, Марья? Смерда этого⁈ Я тебе брат! Кровь твоя!

— СТРАЖА!

Двери распахнулись раньше, чем стихло под сводами эхо. В палату шагнули трое курмышских дружинников. Сабли на бёдрах, лица каменные, и глаза уже отыскали, кого тут вязать.

Михаил посмотрел на них, и его перекосило.

— Выйди сам, брат, — сказала Мария Борисовна уже без крика. — Выйди сам, или тебя выведут. — Она вздохнула и продолжила спокойным тоном. — Уйдёшь на своих ногах и через день-другой позову опять, и поговорим по-людски, остывши. Станешь упираться, и велю выкинуть тебя из Кремля при всём честном народе. Как ты после этого будешь глядеть своей Твери в глаза, брат, я не знаю. Придумаешь сам.

Михаил простоял ещё несколько секунд. Желваки у него ходили ходуном, пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что бы ухватиться. Разум, к чести Тверского князя, одолел. Михаил прошёлся по мне ненавидящим взглядом, прошипел под нос что-то, из чего я разобрал одно только «попомнишь», и пошёл к дверям. Развернулся так резко, что полы кафтана хлестнули по сапогам. Дружинники расступились, пропуская, и створки затворились.

Нас осталось трое.

Анна выдержала приличную паузу. Отошла от двери, неспешно оправила рукав, и заговорила так, будто мы тут всё это время мирно беседовали о погоде.

— Да-а… братец наш всегда был горячим. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё смеялись. — Но ты, Дмитрий Григорьевич, в нём это пламя раздуваешь, как мехами в кузне. Стоишь себе молча, руки за спину, а он от одного твоего вида вскипает.

— В этом моей вины нет, — ответил я. — Я с ним про дорогу говорил. Про дедов моих он сам вспомнил.

— Знаю, — легко согласилась Анна. — Хотя, если по чести… он ведь прав. Ты и безродный, и выскочка, — она произнесла это без всякого яда, и перевела взгляд на сестру. — А вот ты, Машенька… ты, зная, как Миша к нему относится, нарочно взяла его на этот разговор, — она снисходительно улыбнулась, — чтобы позлить брата.

— Даже отрицать не стану, — сказала Мария Борисовна. — Пусть привыкает. Дмитрий Григорьевич глава моей Думы, и убирать его с глаз всякий раз, как братцу вздумается приехать, я не собираюсь.

Сёстры посмотрели друг на друга, и между ними прошла искра… понимания что ли, я не разобрал.

— Как насчёт поговорить наедине? — спросила Анна. — По-сестрински?

Мария Борисовна думала недолго.

— Дмитрий Григорьевич, — повернулась она ко мне, — ты с дороги, устал. Ступай, набирайся сил.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из палаты.

За дверями я кивнул своим и пошёл коридорами к отведённым мне покоям.

По дороге честно пытался понять, за что Тверской князь меня так люто не любит.

По всем раскладам ему бы за меня свечки ставить, ведь я сторонник его сестры, а Тверь который год стоит нетронутой ровно потому, что её князь регенту родная кровь. К слову, убери Марию и тверскую самостийность Москва проглотит. Я это понимал, Мария это понимала… а Михаил, выходит, понимать отказывался.

Тогда за что? Разве что за старое⁈ Он ведь ещё после Новгорода требовал, чтобы я убрался из Москвы, от пересудов подальше, чтобы имя сестры рядом с моим не трепали. Я тогда уехал, а потом вернулся, и стал сильнее прежнего, и пересуды, надо думать, вернулись вместе со мной. Только теперь я был не заезжий лекарь-воевода, которого можно выставить за ворота одним словом. Теперь выставлять было поздно, и он это чувствовал. Люди его склада злее всего ненавидят тех, при ком чувствуют себя маленькими. И ведь я его маленьким не делал. Он, вероятнее всего, сам мерился… при каждой моей удаче.

Додумать я не успел. Дошёл до покоев, стянул сапоги, лёг на минутку поверх покрывала… и провалился в сон.

POV

Сёстры вышли из палаты вместе и, не сговариваясь, направились в дальний угол сада, туда, где меж старых яблонь стояла беседка и где по утрам Иван и Ильдар постигали сабельную науку.

Шли молча. Анна поглядывала на сестру сбоку и ждала, Мария не торопила.

— Ну? — наконец не выдержала Мария. — О чём ты хотела поговорить… по-сестрински?

— О Мише. — Анна сорвала с ветки лист, повертела в пальцах. — Маша, ты только не серчай, но брат наш прав. Дурак он в том, КАК говорил, тут и спорить не о чем. А вот О ЧЁМ говорил, в том прав. Тверь беднеет и чем сильнее становится Москва, тем беднее и слабее становимся мы. Мишиных выдумок тут нет, Маша. Я это своими глазами вижу, каждый Божий день.

— Почему? — Мария остановилась. — Дорога через вас идёт, торг растёт… с чего беднеть-то?

— А ты сядь, я тебе по-простому объясню. — Анна опустилась на лавку в беседке и расправила подол. — Погляди сперва, где Тверь нынче сидит. При батюшке как жилось? По одну руку Москва, по другую Новгород Великий, а мы посерёдке. Два хозяина промеж собой торгуются, а нам с их торговли прибыток — ведь обе стороны за тверскую дружбу платят, да ещё и наперегонки. Тем и кормились без малого двести лет.

— А теперь?

— А теперь Новгорода нет. Стоит он, конечно, где стоял, торгует… да только он теперь тоже Москва. И выходит, сидим мы у одного хозяина в горсти — со всех сторон московская земля.

Мария слушала молча.

— Теперь про торг, — продолжала Анна, загибая пальцы. — Чем тверскому купцу нынче торговать? Всё, за чем люди в очередь становятся: стекло, сукно доброе, железо, воск в огромных количествах, всё это идёт со строгановских дворов. Наши-то возят зерно да кожи, как при деде возили, а им навстречу везут такое, чего у нас и повторить некому. Серебро-то в одну сторону течёт, Маша. От нас к вам. Год за годом, ручеёк за ручейком, а назад не возвращается.

— Так торгуйте тем же, — пожала плечами Мария. — Кто вам мешает?

— Сестра, никто нам не мешает, но секретов, как твой Строганов делает сталь и стекло нам не ведомо. Если ты поделиться ими хо…

— Разумеется, нет, — тут же перебила Мария. При этом она не стала говорить, что сама не ведает как стекло делается. — А дорога?

— А что дорога? Дорога московская, и кормит она прежде всего московский торг. Нашим с неё крохи в кошель идут, за постой да перевоз. — Анна вздохнула. — И это я тебе ещё про мастеров не сказала. У нас в Твери испокон веку кузнецы добрые были, на всю Русь славились, а нынче что ни год, то двое-трое снимаются и уходят. Куда, спросишь? На Строгановку да в Александрийск этот. Там, сказывают, мастеру и жалованье, и дом, и работа по руке, и чести больше, чем у нас иному сыну боярскому. Молодёжь дворянская и та туда же смотрит, которые к твоему двору на службу просятся, а которые прямо к Строганову, в его сотни. Под Казанью-то с Ахматом кто славу взял? Молодым слава нужна, а у Миши какая слава… стена сыплется.

— А ты откуда знаешь, куда наша молодёжь смотрит? — прищурилась Мария.

— Оттуда, что мне их матери плачутся, — отрезала Анна. — Я же дома сижу, мне всё бабье горе первой несут. И последнее скажу, самое худое. Люди уходят. Я по своим сёлам вижу. На Юрьев день мужики снимаются дворами и идут в московские земли. Там подати легче, там на стройках деньгами платят. У меня в вотчинке за два года восемь дворов опустело. Во-семь, Маша. А земля без мужика — трава, и больше ничего. Вот и считай, что у Миши остаётся. Людей меньше, торга меньше, серебро утекает, а расходы у князя те же, что при батюшке были. Оттого Миша и воет. Не по злобе воет, а от бессилия.

Мария Борисовна слушала сестру и честно признавалась себе, что такого расклада не знала. То есть по отдельности знала всё… а вот так, в одну нитку связанным, из уст сестры, которая отродясь в государские дела не лезла, услышала впервые.

Однако верить на слово она не собиралась даже сестре. Особенно сестре, приехавшей вместе с братом-просителем.

— Я тебя услышала, Аннушка, — сказала она. — Подумаю. Велю дьякам поднять росписи по тверскому торгу, проверю каждое твоё слово, не обессудь. А через день-другой позову вас с Мишей обоих. Поговорим спокойно, если братец наш к тому времени остынет.

— Остынет, — усмехнулась Анна. — Он отходчивый. Проорётся, попостится… и придёт как шёлковый.

Они помолчали, и Анна, глядя в сторону дворцовых окон, вдруг спросила совсем другим голосом, лёгким.

— Твой Строганов умеет удивлять.

— Есть такое, — ответила Мария Борисовна.

— И он, говорят, до сих пор холост?

Мария медленно повернулась к сестре и сощурилась.

— На что это ты намекаешь?

— Я? — Анна сделала невинные глаза. — Ни на что, что ты… — и тут же, без перехода, с чисто сестринским сарказмом. — А что это ты так напряглась, Машенька? Али затащила его всё-таки в постель?

Мария открыла рот сказать «нет»… и не сказала.

Потому что внутри у неё, быстрее всякого разума, появилась ревность. Анна была моложе её на добрых шесть лет. Анна была нерожавшая, тонкая в стане, и красота её была не тронута ни родами, ни бессонными ночами над грамотами. И спрашивала Анна про Дмитрия по-девичьи, как на посиделках выспрашивают о приглянувшемся парне. Вроде между делом… а глаза-то блестят.

Разум подсказывал отшутиться да увести разговор, но тут распоряжался не он.

И Мария решила разом, что место это следует обозначить. Как межевой столб вкапывают, чтобы после споров не было.

— Да, — внимательно смотря в глаза сестре сказала она. — Он греет мне постель.

Сказала и сама себе подивилась, до чего легко это вышло. Сколько уже таскала эту тайну молчком, под замком, не доверяя даже ближним боярыням… а выговорила и будто мешок с плеч.

Анна такого ответа не ждала. Она повернулась к сестре всем корпусом, и на лице её на короткий миг проступило изумление… но взяла она себя в руки быстро.

— А знаешь… — произнесла она медленно, будто пробуя мысль на вкус. — Наверное, это и к лучшему.

Теперь пришёл черёд удивляться Марии, она не ожидала, что Анна встанет на её сторону. Думала, что начнёт возмущаться и говорить нравоучения, о том, что Строганов безродный и тому подобное. Но этого не произошло.

— Почему это? — наклонив голову спросила Мария.

— Потому что он силён, — просто ответила Анна. — Ты пойми, Маша, я ведь помню кем он был десять лет назад. Никем. Лекарь из порубежной крепостицы, каких на Руси сотни. А теперь загни-ка пальцы. Новгород его саблями взят, Казань его пушками взята, Ахмата, перед которым вся степь тряслась, он сам с седла снял. Думой правит, войско под его рукой ходит. Город себе каменный ставит, о его стекле уже Венеция зубами скрипит, а про его сталь мне купцы такое рассказывают, что я вполовину не верю. И это я говорю про громкие свершения, а сколько мелких он сделал одному Богу известно. — Она сделала пузу. — И всё это за десять лет, Маша. Мне даже боязно представить, чего он добьётся ещё через десять. К слову, заметь, всё это время он стоял за тебя, сестрица. А если вспомнить, что он сделал, когда твоего мужа покойного не стало, то посему ты и вовсе ему жизнью обязана. Без духовной грамоты власть в Москве ты бы не удержала, и войска за тебя на Девичьем поле не бились бы.

— Они сражались бы за Ивана, — возразила Мария. А сама же мысленно чертыхнулась. Она уже и забыла, что Анна и Михаил, сидели с ней в покоях, когда правда про неё и Глеба Ряполовского вскрылась.

И Мария была уверена, что сестра непросто так вспомнила об этом. Однако, также она была уверена, что Анна и Миша унесут эту тайну с собой в могилу. Потому что им самим невыгодно, чтобы правда вышла наружу.

Тем временем Анна продолжила.

— Думе с боярами Строганов тоже ничем не обязан. — Она помолчала и закончила. — Такого человека надобно держать в друзьях. Любой ценой. Потому что во врагах его не удержит никто.

Мария усмехнулась невесело.

— Жаль, что наш братик этого не понимает.

— А Миша и не поймёт, — Анна махнула рукой. — Миша не со зла, ты же знаешь, его зависть ест. Смерд безродный за десять лет добился того, чего Рюриковой крови за всю жизнь не добиться. Такое, сестрица, не всякий мужчина переварит. Вот его и корёжит.

Дальше разговор не складывался. Обеим сёстрам было над чем подумать, и они разошлись. Мария пошла к терему, её ждали дьяки, росписи, вечерний доклад и сын, которому надо было объяснить, отчего дядю Мишу нынче выставили из палаты.

А Анна осталась стоять у беседки. Она смотрела сестре в спину: на походку, в которой и после всех этих лет угадывалась прежняя тверская девчонка, гонявшая с ней наперегонки по батюшкиному саду, и думала о том, в чём никогда и никому не призналась бы вслух.

Она завидовала.

Не венцу, упаси Бог… корона Марии обошлась дороже, чем кто-либо смел подумать. Анна завидовала другому. Сестра потеряла мужа и не сломалась. Подняла детей, удержала державу, выстояла в смуту, пережила такое, отчего мужи седеют… и сумела, ко всему прочему, устроить свою жизнь заново. Тайком, с оглядкой, а всё-таки устроила.

Больше того. Мария выглядела счастливой.

А это, как Анна знала по себе, удаётся вдовам реже всего.