Глава 17

Несмотря на то, что Данила Дмитриевич Холмский битый час кряду убеждал меня разделить нашу необъятную рать на несколько самостоятельных частей, я упёрся рогом. Опытный воевода расхаживал по шатру, тыкал узловатым пальцем в разложенные на столешнице карты и приводил вполне разумные доводы.

— Пойми ты, — увещевал князь, сводя брови к переносице, — сорок тысяч ратников на одной дороге это очень опасно. Растянемся на десятки вёрст! Хвост колонны ещё из стана не выйдет, когда авангард уже на ночлег встанет. А ежели засада? Как ты обозами управлять станешь, когда всё в одну кучу смешается?

Я прекрасно понимал его резоны. Передвижение такой рати в условиях пятнадцатого века — сущий кошмар: пути худы, припасы надобно беречь, да и вести о противнике приходят не всегда вовремя. Но и я дураком себя не считал. Впереди пойдут самые подготовленные полки. Они в случае засады примут бой. Ополчение, которого было почти тринадцать тысяч, я ставил в самый конец.

— Выслушал я тебя, Данила Дмитриевич. И всё равно говорю — нет. Пусть медленно. Пусть будем глотать пыль друг за другом. Но если новгородцы решат ударить всей своей силой, мы встретим их стеной.

Холмский недовольно скривился, пожевал губами, но спорить далее не стал. Лишь махнул рукой, всем своим видом показывая: мол, твоё право, воевода, но расхлёбывать последствия сего решения придётся именно тебе.

Маршрут мы утвердили окончательно. И выступили из Москвы прямиком на Тверь. Оттуда к Руссе, затем огибаем озеро Ильмень по западному берегу и выходим к реке Шелони. А там уже и до вожделенных новгородских укреплений рукой подать. План выглядел гладким ровно до тех пор, пока мы не свернули стан и не выдвинулись в путь.

На второй день пути нас нагнал небольшой конный отряд. Семеро татар в стёганых халатах на резвых степных конях. Они сообщили то, что я и так знал. Получил послание голубем ещё до выхода из Москвы, в котором говорилось, Сайид не придёт и свой тумен не приведёт. Литовский король Казимир, как я и предполагал, наотрез отказался пускать степняков через свои земли. Эта же семёрка прибыла с иной миссией. Их прислали следить за честностью при разделе обещанной двадцать второй доли добычи. Соглядатаи, мать их.

Я сухо кивнул старшему десятка, велел выделить им место возле обоза и приставил своих людей для присмотра.

И продолжили путь. Благо, они на протяжении всего перехода больше не отсвечивали.

До Твери мы добрались за три дня. Здесь к нам должно было присоединиться войско Михаила Борисовича. И тверской князь действительно вывел свои полки. Вот только радости в его взоре не наблюдалось ни на грош.

Я поклонился ему.

— Здрав будь, княже.

— И тебе, воевода, — ответил он.

Окинув взором бескрайнее море повозок, лошадиных крупов и мерно шагающей пехоты, растянувшееся до самого горизонта, Михаил Борисович заметно стушевался.

— Дмитрий Григорьевич, — чуть замешкавшись, начал князь, — вести такую рать в лоб, прямо в новгородские топи… Это откровенно опрометчиво. Идти с вами далее по сему маршруту я не намерен.

Я чуть не поперхнулся воздухом от возмущения. Холмский, стоявший рядом со мной, к моему огромному удивлению, даже не ухмыльнулся и не произнёс сакраментальное: «Я же говорил!».

Тверской подобрал нужные слова и тему, вот только я-то понимал, что он просто не хочет идти под моим началом. И даже если я напишу Марии Борисовне и пожалуюсь на её брата, она отпишет ему, погрозив пальчиком, то ничего путного из этого все равно не выйдет.

После долгого и напряжённого торга мы сошлись на компромиссе. Полки Михаила Борисовича идут с нами только до Руссы. Оттуда тверское войско сворачивает к городу Демону — да, именно так, безо всяких шуток, звалась та твердыня. В общем, главной задачей брата Марии Борисовны становилось перекрытие возможных путей подхода новгородских подкреплений с восточного направления.

Управлять всей этой огромной ратью оказалось в разы сложнее, чем я мог себе представить в самых страшных снах. Практически каждый час ко мне подскакивали гонцы с вестями. Не иначе как по глупости на военном совете я приказал всем воеводам держать меня в курсе обо всём, что касается снабжения. Вот они и решили отыграться.

Правда они ещё не понимали, насколько я могу быть мстительным.

— Боярин! — воскликнул запыхавшийся всадник, осадив коня. — В третьем обозе телега с овсом ось сломала! Всю дорогу перегородили, задние ропщут!

— Воевода где? — спросил я.

— Дай-ка я сам с этим разберусь, — натянув поводья сказал Шуйский, правя коня в конец колонны.

Стоило ему вернуться и сообщить, что проблема решена, как прискакал ещё один гонец.

— Дмитрий Григорьевич! Подводы с мукой на переправе в реку ухнули! Мужики мешки баграми вылавливают!

Я нервно усмехнулся и потёр ладонями лицо.

— Воеводу ко мне, — сказал я и гонец ускакал назад. Через несколько минут к нам подъехал воевода из Костромы. И я понял, этот город и люди, живущие там, сведут меня с этого света.

Я сказал воеводе, что на нём и его людях на стоянке стоит задача испечь всем лепёшки из испорченной муки. И если мне не понравится, то отправлю его командовать ополчением. Потому как ничего серьёзного ему доверить было нельзя.

В общем… по мелочам меня беспокоить перестали. Но это нас никак не избавило от поломанных колёс, сбитых в кровь лошадиных копыт, подмокшего под внезапным дождём фуража, падежа вьючной скотины. И это всего лишь за первые три дня похода!

Что говорить про дороги… Их и в моё время не было нормальных. А сейчас об этом говорить без слёз невозможно. Дороги… это изощрённая пытка, придуманная самим дьяволом. Разбитые множеством копыт колеи после малейшего дождя превращались в чавкающую, чёрную топь. Полусгнившие бревенчатые гати, проложенные через болота, жалобно трещали под тяжестью наших повозок, то и дело норовя провалиться в вонючую жижу.

Лесные просеки приходилось прорубать заново, растаскивая поваленные весенними ветрами вековые стволы. Мелкие, безобидные на вид речушки преподносили самые гадкие сюрпризы. Ветхие деревянные мосты на шатких сваях приходилось укреплять на ходу, вырубая деревья прямо у берега, иначе артиллерия попросту рухнула бы в воду.

И это, оказалось, была меньшая из проблем… Беда пришла, когда мы пересекли новгородские рубежи. И это была не засада в лесу.

Первые небоевые потери стали неожиданностью. Деревня, через которую лежал наш путь, встретила нас подозрительной тишиной. Воины из авангарда, измученные жаждой, первым делом бросились к глубокому колодцу у околицы.

Весть о том, что люди начали падать в корчах, настигла меня у походного шатра. Я пришпорил Бурана и влетел в деревню. Местные смерды жались по углам дворов, пряча очи. Они знали. Они точно знали, что вода отравлена, но промолчали.

Сложно описать мою злость в тот момент. Вешать этих крестьян означало нарушить свой же приказ о запрете на мародёрство и террор.

— Собрать всех жителей на площадь! — рявкнул я подоспевшему Богдану. — Изымать лошадей, телеги и запасённое зерно! Не до смерти, Богдан. В счёт виры по «Русской Правде» за укрывательство татей и покушение на жизнь княжеских людей. Оставить им минимум на прокорм, чтобы не передохли с голодухи. И разошли гонцов по всем воеводам, воду из незнакомых источников кипятить до одури!

Раздав распоряжения, я спрыгнул с седла и направился телеги, рядом с которыми только начали ставить походный шатёр.

Тошнотворный запах рвоты и человеческих испражнений ударил в ноздри ещё на подходе.

На расстеленных по земле суконных попонах корчились шесть человек.

Мои ученики, Фёдор и Матвей, суетились между пострадавшими с бледными, растерянными лицами. Они явно не понимали, как купировать подобную интоксикацию в полевых условиях.

— Не суетитесь! — произнёс я, быстро засучивая рукава кафтана и ополаскивая руки в бадье с чистой водой. — Фёдор, тащи толчёный древесный уголь! Разводи с тёплой кипячёной водой, пропорция — жменя на кружку. Заливайте им в глотки силой, если потребуется!

Как раз у нас всё было готово, шатёр был поставлен, и мы переместили больных туда.

Матвей метнулся к котлу, висевшему над очагом.

— Боярин, двоих уже наизнанку выворачивает, — доложил ученик.

— Это хорошо, пусть блюют! — я подошёл к ближайшему стонущему парню и внимательно осмотрел его. — Держите их на боку, чтобы не захлебнулись собственными рвотными массами. После угля обильное питьё. Давай им отвар ромашки, если есть, или просто воду. Вымывайте эту дрянь из желудков.

Объяснив это, я оставил лечение на них.

И всю ночь мои ученики провозились в этом провонявшем шатре. Несмотря на влитые литры воды с углём, двоих парней спасти не удалось. Лекарства пятнадцатого века не всесильны, а яд оказался слишком концентрированным.

Едва я успел сомкнуть очи, прислонившись к деревянному столбу, как меня растолкал Семён.

— Дмитрий Григорьевич, — сотник тряхнул меня за плечо, — вставай. В лесу зарево.

Я вылетел из шатра, мгновенно стряхнув остатки сна.

— Поднимай конницу, — бросил я подбежавшему Шуйскому. — Три сотни ратников. Пусть разведают что к чему.

Всего через час вдали показались возвращающиеся всадники. Впереди ехал боярин Вельяминов. Его прислал князь Дмитров вместо себя. Эту замену согласовала Мария Борисовна, и мне так было даже лучше. Всё-таки дураком я не был… надеюсь. И понимал, что Юрий Васильевич, родной дядя Великого князя. А это не та величина, которой можно легко отдавать приказы.

Вельяминов осадил коня рядом с нами и коротко доложил.

— Село сожжено дотла, боярин. Следы конницы, не меньше двух десятков. Ушли на север, к лесам. Похоже, это передовой отряд новгородцев. Прощупывают наши фланги, сеют смуту.

— Ясно, — нахмурился.

Вельяминов продолжил.

— И ещё вот что… выше по течению речушки, что за деревней, туши дохлых коров в воду сброшены. Мы вытащили несколько, да только, видать, отравлено всё на много вёрст вверх по течению.

Я развернул Бурана и направился к месту стоянки нашего основного обоза. Найдя ответственного за запасы боярина, я не стал размениваться на приветствия.

— Сколько у нас чистой воды в бочках? — поинтересовался я.

Обозный задумался, почёсывая затылок.

— На два дня растянем, ежели лошадям пайку урезать.

Оставаться возле отравленной реки означало погубить армию. Варианта было два. Первый, отправить сотни телег с пустой тарой назад, к ближайшему чистому озеру. Это потеря времени и колоссальный риск нарваться на засады. Вариант второй, уводить весь стан с проложенного маршрута в поисках безопасного источника.

Я нашёл отца. Григорий как раз закончил допрос пленённого в первой деревне старосты. Тщетно пытаясь сохранить остатки достоинства, старик сообщил ценную информацию.

— В трёх верстах отсюда, есть старое поселение, — подходя ко мне, пробасил Григорий. — Староста божится, что там бьёт подземный ключ прямо из‑под огромного валуна. И до него отрава никак добраться не могла.

— На рассвете сворачиваем стан, — принял я решение. — Меняем направление. Идём к этому валуну.

Пополнив запасы, мы отправились дальше. Двигались медленно, скрипя телегами и вязнув после недавно прошедшего тут дождя. Только на тринадцатый день изматывающего марша добрались до реки Шелони. От передовых разъездов я уже знал — на другом берегу нас ждали.

Я остановил Бурана на небольшом возвышении, вглядываясь в противоположный берег. По примерным прикидкам, ширина реки в этом месте составляла тридцать‑сорок метров. Не Бог весть какая преграда, но для закованной в железо рати, да ещё под вражескими стрелами, вполне серьёзная проблема. Было очевидно, что новгородцы надеются на тактическое преимущество. Река служила им естественным рвом, который должен был захлебнуть наше наступление. Я бы, признаться, на их месте поступил точно так же. К тому же эта водная преграда являлась частью древнего Лужского пути, связывающего Новгород с Финским заливом. Контроль над ней означал контроль над снабжением.

— Что думаешь? — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Григорий подъехал вплотную, осадив своего массивного жеребца.

Наше войско тем временем с гулом и лязгом начало разбивать стан прямо напротив позиций противника.

Я снова перевёл взгляд на новгородские стяги, трепещущие на ветру по ту сторону Шелони.

— Думаю, они плохо знают нас, — ответил я.

Пришпорив коня, я спустился ближе к обозу, где суетились мои люди.

— Ратмир! — громко позвал я, перекрывая ржание лошадей и готовящихся встать на стоянку людей.

Десятник вынырнул из‑за гружёной телеги, на ходу поправляя сползший шлем, и подбежал к моему коню.

— Не торопись выгружать орудия из телег, — приказал я, наклоняясь к нему. — Сделаем это, когда стемнеет. Чтобы ни одна душа на том берегу не разглядела, что мы притащили.

Ратмир бросил быстрый взгляд за реку, оценивая дистанцию, и язвительно усмехнулся в бороду.

— Они слишком близко, боярин. Разглядят, если не ослепли вконец.

— Вот именно, — я ухмыльнулся в ответ. — Нам ничего не будет стоить завтра поутру разбудить их как следует. Пусть думают, что это простые телеги с фуражом. Только сделай так, чтобы пушки находились до последнего момента за пределами их видимости.

Ратмир коротко кивнул, его глаза блеснули пониманием.

— Я понял, сделаю, — сказал он.

Когда мой шатёр наконец раскинули на ровном пятачке сухого дёрна, я сразу же созвал военный совет…

Воеводы собрались вокруг грубо сколоченного стола, на котором я разложил карту. Я начал доклад, который согласовал с Холмским, Пронским и Бледным. А то, что было сейчас, уже доведение информации до масс.

— Поутру мы построимся вдоль реки, — начал я, обводя собравшихся тяжелым взглядом. — И под прикрытием орудий начнем переправу. Прямо в лоб. Не разделяя сил. Никакого хитрого флангового маневра.

Боярин, стоявший неподалёку от меня, скрестил руки на груди и недоверчиво покачал головой.

— В лоб? Через воду? Под их стрелами? Много людей погибнет с нашей стороны.

— Они не смогут, отступят от берега после первого же залпа, — уверенно возразил я, опираясь ладонями о стол. — Они просто испугаются. Расстояние здесь такое, что любой их лучник достанет до воды, это правда…

Я сунул руку в кожаный кошель на поясе и достал из него горсть чугунных шариков. Каждый не больше сантиметра в диаметре. Я разжал ладонь и высыпал их на карту с сухим стуком.

— Смотрите. В одном выстреле больше семидесяти таких шариков, — я обвел воевод взглядом. — У нас двадцать орудий, которые за несколько ударов сердца выплюнут по семьдесят штук картечи, это тысяча четыреста смертельных кусков металла, летящих плотной стеной. Прибавьте к этому ещё стрелы и болты наших лучников. — Я сделал паузу. — Вы представляете, что произойдет всего за минуту с первыми рядами противника? От них останется кровавое месиво. Они совершили ужаснейшую ошибку, выстроившись так близко к берегу, и мы этой ошибкой воспользуемся.

— Более того, — выступил князь Бледный. — Мы специально начнём спускать плоты под их огнём. Они выстроятся у берега, и тогда мы ударим по ним.

В шатре повисла плотная тишина. Воеводы переглядывались и споров не был от слова совсем.

Вскоре воины отправились в лес рубить бревна для плотов. Тем временем легкая конница разъехалась рыскать вдоль берега в поисках бродов, по которым враг мог бы ударить нам в спину или обойти с флангов. Я лично распорядился о выставлении усиленных караулов.

Обустройство военного лагеря в пятнадцатом веке — это зрелище похлеще любого современного логистического кошмара. К слову, обоз тянулся в лагерь до наступления сумерек. Но даже так поляна была усеяна людьми лошадьми и скотом.

Место вокруг командирского шатра обросло охраной, десятками самых надежных воинов из моей дружины. Рядом ставились шатры знатных бояр, воевод и дьяков, отвечающих за казну и провиант.

Пехота и ополчение обустраивались проще. Никаких комфортных палаток. В ход шло все, нарубленный лапник, связанные ветки, куски рогожи, снятые с телег. Зачастую просто спали под открытым небом, завернувшись в плащи, сбиваясь в кучи вокруг костров ради тепла. Костры, к слову, жгли нещадно, лес вокруг лагеря исчезал на глазах, превращаясь в дрова для варки каши и обогрева тысяч людей.

Особая забота — лошади. Конница и обоз требовали невероятного количества фуража. Коней сгоняли в огромные табуны на отведенные пастбища, за которыми зорко следили специальные табунщики. Лошадей треножили или привязывали к вбитым в землю кольям, чтобы не разбрелись. Запах навоза, конского пота и дешевой похлебки сливался в единый, непередаваемый аромат военного лагеря, который въедался в одежду и волосы. Обозные телеги ставились по периметру, образуя импровизированный вал, или «гуляй-город», за которым, в случае внезапного налета, можно было укрыться лучникам и арбалетчикам. По краям лагеря обязательно рыли отхожие места, глубокие траншеи, которые засыпали землей по мере заполнения, чтобы не разводить заразу.

А с противоположного берега доносились крики противников.

Новгородцы, стоявшие на противоположном берегу, расхаживали вдоль кромки воды и орали во всю глотку всякую мерзость. У меня перед глазами сразу всплыла физиономия Патрикеева. Точно так же он сидел на другом берегу Москвы-реки, кривлялся и похвалялся тем, что предал клятву. Ничего не меняется.

В какой-то момент, когда очередной знатный боярчонок в богатой шубе вылез вперед и завел визгливую песню о том, что Мария Борисовна шлюха, а мы все цепные псы, идущие на поводке у бабы, и потому недостойны ни чести, ни уважения, у меня внутри все закипело. Рука сама собой дернулась к арбалету.

Мелькнула мысль приказать выкатить одну пушку прямо сейчас и всадить по нему. Но я сдержался.

— Семён! — подозвал я к себе сотника. — Возьми десяток крепких парней. Отгоните наших от берега. И скажи всем полковым головам, просить людей не поддаваться на эти вопли. Завтра они будут захлебываться собственной кровью, а не орать.

Семён ухмыльнулся в бороду и пошел выполнять приказ.

Наступила ночь, но уснуть не получалось. Я ворочался с боку на бок на узкой походной лежанке, слушая далекий лай собак и перекличку часовых.

А где-то за полночь меня бесцеремонно растолкал Богдан.

— Боярин, просыпайся, — пробасил он.

— Что там? — спросил я, натягивая на плечи подбитый мехом кафтан.

— В лесу, выше по течению, наши разъезды заметили движение. Сюда движется конный вражеский отряд.

Я вылетел из шатра, на ходу застегивая пояс.

— Буди Бледного сюда! И быстро!

Ярослав и Андрей Федорович появились через пару минут, оба сонные, но уже облаченные в доспехи.

— Андрей Федорович, — обратился я к тестю, — бери две тысячи конницы. Выдвигайтесь к лесу. Если это засада — разбейте. Если пытаются зайти в тыл — перехватите.

Они умчались в ночную темень, и нет ничего в такие минуты хуже, чем просто ждать. Я мерил шагами пространство перед шатром, прислушиваясь к звукам со стороны леса. Но звуков боя не было.

Бледный вернулся спустя пару часов, когда небо на востоке начало едва заметно сереть.

— Были там они, Дмитрий Григорьевич, — спешиваясь доложил он. — Следы копыт свежие, но в бой не вступили. Как только мы приблизились, они развернулись и ушли вглубь леса. Пересекли Шелонь через дальний брод, верстах в пяти отсюда. Видно, просто прощупывали нашу готовность.

Я кивнул. Войско к этому моменту уже было построено. Люди были подняты по тревоге, и готовы отразить ночную атаку.

Смысла ложиться спать больше не было. И несмотря на бессонную ночь, план форсирования Шелони я отменять не собирался.

А значит, будет бой.