Глава 6

Утро свадебного дня началось, как и полагается в таких случаях, — с ВЕЛИКОГО ПЕРЕПОЛОХА. Хлопали двери, скрипели половицы под множеством ног, воздух полнился запахами воска, распаренной ткани и женских благовоний.

Я стоял посреди горницы, ожидая, когда обо мне вспомнят. Мой парадный кафтан, расшитый серебром, лежал на сундуке. И учитывая сколько там было завязок, самому мне в него было не влезть… пробовал… ничего хорошего не вышло.

Правильно застегнуть все крючки на спине было задачей, мягко говоря, нетривиальной.

Алёна сегодня была недоступна. Она сама стала частью этого безумия.

Дверь скрипнула, но вместо жены на пороге появилась Инес. Она скользнула внутрь, прикрыв за собой дверь. В руках у неё был гребень и широкий пояс-кушак.

— Алёна Андреевна велела помочь, — коротко бросила она, окидывая меня взглядом. — У них там, на женской половине, сейчас дым коромыслом.

— Представляю, — хмыкнул я, поворачиваясь спиной, чтобы она могла затянуть шнуровку на рубахе.

Она ловко справилась с завязками, поправила воротник, разгладила складки на плечах.

— Не спросишь, — нарушая тишину, начала спрашивать Инес, — где Олена?

— А где Олена? — тут спросил я, не думая, что вопрос с подвохом.

— Там же, — усмехнувшись произнесла Инес, застёгивая ряд мелких пуговиц на боку. — Помогает твоей жене одеваться. Ленты вплетает, подол расправляет. Старается.

Она замолчала на мгновение, затягивая кушак на моей талии. А потом, наклонившись чуть ближе, так, что её дыхание коснулось моего уха, прошептала.

— Как думаешь, насколько сильно Олена хотела бы сейчас стоять на моём месте?

К слову, Инес прекрасно знала всю подоплёку наших сложных отношений.

И я усмехнулся, глядя на неё через плечо.

— Ну ты и язва, Инес.

Испанка лишь дёрнула уголком губ и коротко кивнула, принимая этот эпитет. как комплимент. В её глазах плясали бесенята. Она знала, что права, и знала, что я это понимаю.

Когда приготовления были закончены, и я остался один на пару минут, на меня вдруг навалилась неожиданная тоска. В этой праздничной суете не хватало чего-то важного. Или же правильно сказать, кого-то…

Обычно моё утро начиналось с топота маленьких ножек и звонкого смеха. Анфиса. Её не было здесь, она осталась в Курмыше, и тишина в горнице показалась мне неправильной. Я тряхнул головой, прогоняя меланхолию. Ведь сегодня не время для грусти.

Вскоре двор наполнился ржанием коней и людским гомоном. Свадебный поезд выстраивался. Сани, крытые дорогими коврами, возки, десятки всадников в богатых доспехах. Я занял своё место в свите жениха, поправил шапку с собольей опушкой и тронул коня.

Мы двинулись к собору.

Нижний Новгород преобразился. Улицы, по которым ползла наша процессия, были щедро устланы свежей соломой и пахучими еловыми лапами. Это делалось не только для красоты, но и для того, чтобы сани шли мягче, а копыта коней не скользили по наледи. Запах хвои мешался с морозным воздухом, создавая ощущение большого зимнего праздника.

Народу высыпало просто тьма. Казалось, весь город, от мала до велика, вышел поглазеть на чудо, которым являлась византийская принцесса. Люди теснились вдоль заборов, махали шапками, бабы в ярких платках перешёптывались, прикрывая рты ладонями.

Особо отличилась ребятня. Мальчишки облепили заборы, крыши сараев и деревья, словно воробьи. Их раскрасневшиеся от мороза рожицы сияли любопытством. Крики, свист, радостный гул сопровождали нас до самой соборной площади.

Деревянный собор возвышался над городом темной громадой, увенчанной посеребренными инеем куполами. Внутри уже яблоку негде было упасть. Бояре, воеводы, именитое купечество, духовенство, словом, все сливки общества собрались здесь.

Митрополит Филипп, несмотря на свои годы, выглядел сегодня на удивление бодро. Облачённый в парадные ризы, сверкающие золотом в полумраке храма, он величественно стоял у алтаря. Казалось, важность момента вдохнула в него новые силы.

Мы с Алёной протиснулись в первый ряд, встав так, чтобы видеть всё в деталях.

Ярослав и Софья стояли перед аналоем. И наконец-то церемония началась.

Голос митрополита звучал неожиданно мощно для его лет, разносясь под деревянными сводами.

— Венчается раб Божий Ярослав рабе Божьей Софии…

Я наблюдал, как Филипп с улыбкой, возлагал венцы на их головы. В этом жесте чувствовалась какая-то особенная теплота, словно он благословлял не просто политический союз, а своих родных детей.

Хор грянул так, что, казалось, дрогнули стены. Древние песнопения, заполняли всё пространство. Свечи мерцали, отражаясь в окладах икон и золотом шитье одежд.

Клубы ладана поднимались к куполу, смешиваясь с дыханием сотен людей.

Молодые стояли, склонив головы, пока митрополит соединял их руки рушником. Я покосился на Алёну. Она смотрела на брата с такой нежностью и гордостью, что у меня самого потеплело на душе.

Затем Филипп повёл их вокруг аналоя. Три круга. Символ вечности. Ярослав ступал осторожно, боясь наступить на длинный подол невесты, а Софья шла плавно, словно не касаясь пола.

Когда они остановились и обменялись кольцами, хор набрал полные лёгкие воздуха и выдал мощное, раскатистое:

— Многая лета! Многая лета! Многая лета!

Звук ударил в уши, заставив вибрировать каждую клеточку тела.

Я скосил глаза на князя Бледного, стоявшего чуть поодаль у алтаря. Суровый воевода, человек, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас выглядел… растроганным. Я готов был поклясться, что видел, как он быстрым движением утёр рукавом кафтана предательскую влагу в уголке глаза.

«Ну вот, — подумал я с улыбкой. — b железные люди плачут».

Хотя, конечно, если бы я рискнул сказать ему об этом позже, Андрей Фёдорович посмотрел бы на меня. как на умалишённого и заявил бы, что мне это привиделось, или что дым от кадила в глаз попал.

Обряд завершился. Двери храма распахнулись, впуская внутрь морозный воздух и свет дня.

Мы вышли на паперть. Толпа взорвалась приветственными криками.

Молодых, спускающихся по ступеням, тут же окатило дождём из зерна и сушёного хмеля. Золотистые зёрна сыпались на плечи, путались в мехах, стучали по ступеням. Символ достатка, сытости, плодородия. Ярослав отфыркивался, смеялся, прикрывая Софью рукой, а она улыбалась, впервые за всё утро, по-настоящему, открыто и радостно.

* * *

Когда массивные двери терема захлопнулись за нашими спинами, я первым делом поймал взгляд Лёвы. Мой друг, словно читая мысли, едва заметно кивнул и тут же растворился в толпе слуг. Он знал, что делать: подарки должны быть под рукой в нужный момент.

В сенях царила суета. Слуги принимали тяжёлые шубы, сбивали снег с сапог вениками, подносили горячий сбитень, чтобы гости согрелись с дороги.

Алёна, раскрасневшаяся от мороза и волнения, тронула меня за рукав.

— Дима, я на верх, — шепнула она. — В этом парчовом панцире я за столом и ложку не подниму, не то что плясать пойду. Надо переодеться.

— Беги, — улыбнулся я. — Только не задерживайся, без тебя не начнём.

Ярослав тем временем галантно подхватил под локоть свою новоиспечённую супругу.

— Позволь, душа моя, проводить тебя, — услышал я голос шурина. — Тебе тоже стоит сменить наряд на более лёгкий. Пир будет долгим.

Она благодарно кивнула, и они удалились в сторону лестницы. Я проводил их взглядом, мысленно отмечая, что братец мой названый не теряется.

Пока женщины приводили себя в порядок, гридница постепенно наполнялась гостями. Столы, расставленные буквой «П», ломились от яств. Запах печёного мяса, чеснока и дорогого вина кружил голову похлеще любого хмеля.

Вскоре вернулись дамы. Алёна сменила тяжёлый парадный наряд на голубое платье из тонкого сукна, расшитое речным жемчугом. Оно сидело на ней изумительно, подчёркивая стать, но не сковывая движений. Софья тоже переоделась, выбрав что-то тёмно-зелёное, струящееся, явно заморского кроя. Наверняка, в её сундуках, приехавших из Рима, водилось немало диковин.

Когда все расселись согласно чинам и званиям, гул голосов стих.

Во главе стола поднялась Мария Борисовна. Рядом с ней встали Андрей Фёдорович и Ольга Глебовна. Три фигуры, олицетворяющие власть и семью.

— Чада мои! — голос Великой княгини, несмотря на её хрупкость, разнёсся над залом чисто и властно. — Сегодня великий день. Две ветви сплелись в единое древо. Пью за вас, Ярослав и София! Живите в мире, в ладу и в разумении. Пусть дом ваш будет полной чашей, а род ваш — крепким, как кремлёвская стена!

— Совет да любовь! — прогудел басом Андрей Фёдорович, поднимая тяжёлый серебряный кубок.

— Горько! — подхватили гости.

Молодые, смущаясь, поцеловались под одобрительный гул и стук кубков.

А потом началось то, ради чего я готовил Лёву. Дары.

Первыми, по обычаю, одаривали родители. Меха, отрезы ткани, серебряная посуда, всё это было богато, достойно, но… предсказуемо. Я ждал своего выхода.

Когда глашатай выкрикнул моё имя, я вышел в центр зала. Лёва тут же выступил из тени, держа в руках длинный свёрток, укутанный в тёмно-синий бархат.

— Князь Ярослав Андреевич! — обратился я к шурину, принимая свёрток. — Брат мой! Мы с тобой немало вёрст прошагали, не один пуд соли съели. И в бою плечом к плечу стояли, и в радости.

Я развернул ткань.

В свете сотен свечей блеснула дамасская сталь. Тёмно-серые, почти чёрные разводы змеились по клинку, создавая неповторимый узор. Рукоять из морёного дуба, простая, но ухватистая, идеально ложилась в ладонь.

— Прими от меня этот клинок, — сказал я, протягивая саблю рукоятью вперёд. — Сталь эта не знает усталости, как и наша дружба. Пусть она разит врагов твоих и бережёт покой твоего дома.

Ярослав вскочил с места, забыв про этикет. Глаза его загорелись мальчишеским восторгом. Он благоговейно принял оружие, с силой вытянул клинок из ножен на пару вершков. Сталь отозвалась поющим звуком.

— Ну, брат… Ну, Дима! Ты меня всегда умеешь удивить! Вот это вещь! Царский подарок!

По залу пронёсся шёпот. Бояре вытягивали шеи, знатоки оружия сразу оценили уровень работы. Даже Мария Борисовна одобрительно кивнула.

Софья тоже с интересом разглядывала оружие. Она понимала цену вещам. Но главный сюрприз был ещё впереди.

Я сделал шаг назад, уступая место Алёне.

Моя жена вышла вперёд. За ней семенили Инес и Олена, неся небольшой, изящный ларец. А следом двое слуг осторожно выносили на подносе что-то накрытое шёлком.

— Княгиня София, — начала Алёна, — прими от нас этот скромный дар. Украшения лишь оправа для твоей красоты. Но есть у нас ещё кое-что.

Она открыла ларец. Внутри на бархатной подушке лежали золотые серьги с рубинами и витое ожерелье. Софья улыбнулась, принимая дар, но её внимание уже переключилось на поднос.

Алёна сделала знак, и Олена сдёрнула шёлк.

Зал ахнул.

На серебряном блюде стояла восковая фигура. Не просто свеча, а скульптура. Миниатюрная копия самой Софьи, в том самом наряде, в котором она прибыла, с гордым поворотом головы, с тонкими чертами лица. Мастерицы умудрились передать даже непокорный локон, выбившийся из причёски. Воск был тонирован, кажется, Олена использовала какие-то отвары трав, и фигурка казалась отлитой из тёмного янтаря или дорогого дерева.

Но самымпримечательным, разумеется, было сходство. Это было не условное изображение «женщины вообще», это была именно она. На фигурку Ярослава почти никто не смотрел в тот момент.

Софья замерла. Её рука, потянувшаяся было к ожерелью, застыла в воздухе. Она медленно поднялась с места, словно заворожённая.

— Теос му*… (Боже мой) — вырвалось у неё по-гречески.

Она осторожно коснулась восковой щеки фигурки, будто боялась, что та рассыплется.

— Это чудо… — произнесла она уже по-русски, с мягким акцентом. — Я такого никогда не видела. Даже в Риме. Как? Как вы успели? Ведь я приехала только вчера! И… лицо… оно живое!

Она подняла на меня глаза, полные искреннего изумления.

— Кто это сделал? Чьи руки сотворили такое?

Я почувствовал, как Алёна рядом со мной напряглась.

— Это сделала моя жена, — громко произнёс я, глядя прямо в глаза принцессе. — Алёна Андреевна, в девичестве Бледная, ныне Строганова.

Олена стояла рядом, и я заметил, что та покраснела. Скорее была недовольна тем, что её заслугу украли… Но здесь, перед лицом высшей знати, перед иностранной гостьей, автором должна была быть хозяйка. Так было правильно, и позже я сам, если будет надо, это объясню.

Алёна зарумянилась и склонила голову в поклоне, прижав руку к сердцу.

Софья перевела взгляд на неё. В глазах византийки читалось уважение.

— А ты, значит, тот самый боярин Строганов? — уточнила она, снова глядя на меня.

— Всё так, княгиня, — чуть поклонившись, ответил я.

— Мне вчера муж мой рассказывал о тебе, — задумчиво произнесла она. — Много рассказывал. О твоём уме, о твоих делах. Но видеть такую красоту… — она снова коснулась фигурки. — Мне бы хотелось с тобой познакомиться поближе. И с тобой, Алёна. И стать друзьями.

— Для меня это будет великая честь, — серьёзно ответил я.

Софья кивнула, ещё раз тепло поблагодарила Алёну и, к изумлению, многих, наклонилась и поцеловала её в щёку.

— Надеюсь, завтра мы ещё увидимся и пообщаемся в более свободной обстановке, — добавила она тихо, для нас двоих.

Мы с Алёной поклонились и под одобрительный шёпот гостей пошли занимать свои места.

Как и вчера, нам отвели почётное место, на правом крыле буквы «П», недалеко от «перекладины», где восседали главные лица. Это было высоко. Я чувствовал на себе завистливые взгляды некоторых бояр, тех, кто сидел дальше, «в хвосте», но мне было плевать.

Пир, тем временем, набирал обороты.

Слуги, словно муравьи, тащили новые блюда. Огромные осетры украшенные зеленью. Горы пирогов с мясом, с рыбой, с грибами, с ягодами. Лебеди, запечённые в перьях (зрелище, конечно, эффектное, но на вкус, как я знал, так себе, суховаты).

Я налил себе вина и откинулся на спинку лавки, наблюдая за происходящим.

В центре зала уже вовсю старались скоморохи. Двое парней в пёстрых колпаках кувыркались через голову, звенели бубенцами, отпуская сальные шутки в адрес гостей, но благоразумно не трогая княжеский стол. Жонглёр подбрасывал в воздух горящие факелы, заставляя дам ахать и прикрывать лица платочками.

Гусляры перебирали струны, и музыка, то плавная и протяжная, то быстрая и плясовая, вплеталась в общий шум.

Я поймал взгляд Алёны. Она сидела рядом… красивая, и глаза её сияли. Она была счастлива.

— Ты видела? — шепнул я ей, накрывая её ладонь своей. — Она в восторге.

— Видела, — выдохнула Алёна. — Дима, она меня поцеловала! Сама!

— Привыкай, — усмехнулся я. — Ты теперь подруга византийской принцессы. Глядишь, скоро и по-гречески заговоришь.

Андрей Фёдорович, сидевший во главе стола, рядом с Великой княгиней, был уже изрядно красен лицом и весел. Он то и дело подкладывал Марии Борисовне лучшие куски, что-то рассказывал, размахивая кубком. Тесть был в своей стихии.

Свадебный пир грохотал, сотрясая перекрытия терема топотом сотен ног и басовитыми выкриками подгулявших гостей.

Алёна потянула меня за рукав, настойчиво и с какой-то шальной искоркой в глазах.

— Пойдём, — шепнула она, кивнув в сторону круга, где уже вовсю выплясывали.

Я мысленно простонал. Танцы. Мой личный круг ада. В своей прошлой жизни я был далёк от хореографии, как Земля от Плутона, а здесь, в пятнадцатом веке, танцы напоминали сложную смесь строевой подготовки и ритуальных прыжков.

— Алёна, душа моя, — попытался я отвертеться, — может, не ст…

Но куда там. Жена у меня, если что решит, то и скалу с места сдвинет.

Я вышел в круг, стараясь не наступать никому на ноги. Музыка гремела, гусли, дудки, бубны сливались в единый ритм, подстёгиваемый хлопками и улюлюканьем. Алёна поплыла, изящно взмахивая платочком, её щёки горели румянцем, а глаза сияли. Я же топтался рядом, как тот медведь, которого цыгане на ярмарке водят, пытаясь попасть в такт и не выглядеть полным истуканом.

Краем глаза я заметил движение на почётном месте. Мария Борисовна, Великая княгиня, отставила кубок и с неприкрытым интересом наблюдала за моими мучениями. И что самое обидное… она смеялась. Искренне, прикрыв рот ладонью, но смеялась, глядя, как я не могу совладать с собственными ногами в простой плясовой.

В какой-то момент музыка стихла, сменившись протяжной, обрядовой песней. Княгиня Ольга, чинно поднявшись со своего места, подошла к Алёне и что-то шепнула. Моя жена кивнула, посерьёзнела и вместе с другими знатными женщинами направилась к Софье.

Невесту увели.

Мужчины остались за столами, продолжая уничтожать запасы винного погреба князя Бледного, а женщины скрылись в отдельной горнице творить своё таинство — расплетание девичьей косы. Символ прощания. Конец одной жизни и начало другой.

Я воспользовался паузой, чтобы выйти на воздух, остудить голову. Мороз сразу же щипнул за нос, прогоняя хмель. Во дворе тоже гуляли… слуги, дружинники, челядь. Здесь было проще, веселее и грубее, но оттого не менее душевно. Нашёл Лёву и опрокинул с ним чарку, потом вернулся обратно.

И за столом уже сидела Алёна, поправляя жемчужную нить на груди.

— Ну как там? — спросил я, подсаживаясь рядом и наливая себе сбитня. — Жива наша византийка?

— Плакала, — тихо ответила Алёна.

Я насторожился.

— Обидели?

— Нет, что ты! — Она повернула ко мне лицо, и я увидел в её глазах отражение какого-то глубокого, женского понимания. — От волнения плакала. Сказала… сказала, что не ожидала такого. Думала, встретят её холодно, как чужачку. А тут… тепло. Говорит, что в Риме она уже и забыла, что такое семья.

— «Умная баба, — подумал я про Палеолог, — умеет очаровать!»

— А теперь наша очередь, — сказал я, заметив, как Андрей Фёдорович подаёт знак.

Мужская часть гостей зашевелилась. По старой традиции готовить брачное ложе должны были не слуги, а близкие люди. Мы с Ярославом, Андреем Фёдоровичем и парой ближних бояр поднялись в покои молодых.

Кровать была огромной, под стать событию. Перины взбиты так, что в них можно было утонуть. Андрей Фёдорович лично принёс сноп пшеницы, перевязанный красной лентой.

— Зачем это? — шепнул мне Ярослав, косясь на солому.

— Символ плодородия, дурень, — наставительно произнёс тесть, укладывая сноп в изголовье. — Чтобы род Бледных множился и креп.

Затем он с заговорщицким видом сунул под подушку серебряную монету и калач.

— Богатство и сытость, — пояснил он, подмигнув сыну.

Я оглядел комнату. Всё было готово, но чего-то не хватало. Слишком уж всё было официально, слишком… ритуально.

— Эй, — окликнул я слугу, застывшего у дверей. — Тащи сюда вино. Лучшее, что есть. И закуски лёгкой, копчёностей, сыра, мёда.

Слуга метнулся выполнять, а Ярослав снова повернулся ко мне с вопросом.

— Зачем это? Мы же за столом сидели…

Я сжал его плечо.

— Послушай меня, брат, — сказал я тихо, чтобы остальные не слышали. — Ты сейчас туда войдёшь, дверь закроют, стражу поставят. И останетесь вы вдвоём. Она боится не меньше твоего, уж поверь. Не набрасывайся на неё, как медведь на лабаз. Сядьте, выпейте вина, поговорите. Покорми её с руки, сделай хоть что-то, чтобы она увидела в тебе человека, а не просто мужа.

Ярослав посмотрел на меня с сомнением, но в глазах мелькнула надежда.

— Думаешь?

— Знаю, — отрезал я. — Сделай, как я говорю, не пожалеешь. Женщины любят внимание к мелочам.

Вскоре принесли поднос. Я лично проверил, чтобы всё стояло удобно, у низкого столика.

А потом началось шествие.

Молодых повели. Впереди вышагивал митрополит Филипп, щедро кропя коридоры святой водой. Ярослав шёл, ведя за руку Софью, которая опустила глаза долу, как и полагалось скромной невесте.

Мы шли следом толпой. Я, честно говоря, уже покачивался. Медовуха в Нижнем была хмельная, да и усталость навалилась каменной плитой. Но держался, стараясь не отставать.

У дверей опочивальни процессия остановилась. Андрей Фёдорович, раскрасневшийся, с кубком в руке, который он, похоже, не выпускал весь вечер, решил толкнуть речь.

Он набрал воздуха в грудь, обвёл всех мутным, но счастливым взглядом и выдал:

— Ну! Давай, сынок! Не подведи отца! Покажи там… нашу русскую удаль!

Повисла неловкая пауза. Кто-то хихикнул в кулак. Ярослав вспыхнул так, что у него даже уши стали пунцовыми. Софья, кажется, тоже всё поняла, хоть и не подала виду, лишь ресницы дрогнули.

Молодой князь поспешно увлёк жену за порог, спасаясь от отцовских напутствий. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Двое дюжих гридней Бледного скрестили бердыши у входа.

Всё. Дело сделано.

Мы с Алёной побрели к себе.

Когда мы наконец добрались до своей горницы, Алёна буквально рухнула на постель, раскинув руки. Платье распласталось вокруг неё голубым озером.

— Блин, как же я устала! — выдохнула она в потолок.

Я усмехнулся. Словечко «блин» она подцепила от меня ещё в первые месяцы нашего знакомства и теперь вставляла его, когда эмоции перехлёстывали.

— Я тоже, — признался я, присаживаясь на край кровати и с наслаждением стягивая сапоги. Ноги гудели так, словно я марш-бросок с полной выкладкой совершил.

Алёна повернула голову ко мне. В полумраке её глаза блестели.

— А ты помнишь нашу свадьбу?

Я перестал воевать со вторым сапогом и посмотрел на неё.

— Помню, конечно. Такое не забывается.

Она улыбнулась, мечтательно и немного грустно.

— У нас она была, мне кажется, даже поскромнее. Зато… душевнее, что ли. Мы-то хотя бы друг друга знали. А здесь… — Она неопределённо махнула рукой в сторону двери. — Ты понимаешь, о чём я?

— Да, понимаю, — кивнул я, наконец избавившись от обуви и ложась рядом, поверх покрывала.

Алкоголь, тепло и присутствие любимой женщины сделали своё дело. Усталость начала отступать, уступая место другому чувству. Я потянулся к ней, положил руку на талию, притягивая к себе.

Алёна, словно очнувшись, упёрлась ладонями мне в грудь.

— Ты что? — прошипела она, озираясь на дверь, словно сквозь дубовые доски нас кто-то мог увидеть. — Дом полон гостей, не сходи с ума! Стены тонкие!

Я не отступил. Наоборот, придвинулся ещё ближе, чувствуя её тепло сквозь ткань платья.

— А мне плевать, — шепнул я ей в самое ухо, слегка прикусив мочку. — Пусть завидуют.

Я чувствовал, что её сопротивление, скорее для вида. Тело её отозвалось, подалось навстречу. Но женская практичность всё ещё боролась с желанием.

Она снова оттолкнула меня, но уже слабее.

— Не надо, глупый, всё платье помнёшь! Это же бархат, жемчуг… Вот потом я его как одевать-то буду? Внизу же ещё пир идёт. Или мы больше не спустимся?

— Спустимся, конечно, — ответил я. — Что же до платья, то зачем его снимать? — с искренним недоумением спросил я.

Алёна замерла, осмысливая мое предложение. Её зрачки расширились. Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались смущение и задор.

— Ну, сам напросился! — выдохнула она.

В следующую секунду её руки уже были на пряжке моего ремня. Металл звякнул, кожа скрипнула. Движения её ни в коем разе нельзя было назвать терпеливыми.

Потом она резко села, одним плавным, кошачьим движением, изогнувшись так, что у меня перехватило дыхание. Руки её скользнули под юбки, я услышал шорох ткани, и через мгновение сакральная часть гардероба полетела на пол.

Она осталась в платье.

Алёна запрыгнула на меня сверху, оседлав бёдра. Тяжёлая ткань платья волнами накрыла нас обоих, скрывая всё, кроме наших лиц и рук.

Она наклонилась, её губы жадно нашли мои. Я ответил с той же страстью, сжимая её ягодицы через ткань.

Но вдруг она отстранилась, разглаживая складки на лифе, словно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость приличия, хотя дыхание её было сбивчивым, а грудь высоко вздымалась.

— Боже, как же мне повезло с тобой, Строганов, — прошептала она, глядя мне в глаза с какой-то отчаянной нежностью. — Я чувствую себя живой! Понимаешь? Живой! И… я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — ответил я, потянув её обратно к себе, уже не давая шанса на разговоры.

В этот вечер мы любили друг друга, стараясь не скрипеть кроватью, сдерживая стоны поцелуями, словно подростки, прячущиеся от родителей. И примерно через час, может, два мы спустились вниз. Однако, долго там не задержались. Гости уже изрядно выпили, и стоял выбор: догоняться до их состояния или вернуться в спальню. Естественно, мы выбрали второе.

И платье мы всё-таки помяли…