Глава 9

Я вышел на широкое крыльцо терема наблюдая за тем, как внизу, на расчищенной площадке, кипела работа. Воислав на пару с моим отцом гоняли подрастающую смену.

Двадцать один пацан в возрасте от восьми до четырнадцати лет усердно месил землю. Я прислонился плечом к резному столбу, наблюдая за происходящим. Звон тренировочных клинков сливался с окриками наставников.

Мой взгляд выхватил из мельтешащей толпы фигуру маленького Митрия. Пацан сжимал рукоять учебной сабли со всем старанием и рубил воздух с поразительным для его лет остервенением. На лбу выступили капли пота, куртка намокла на спине, но он шаг за шагом теснил своего более рослого оппонента, уходя с линии атаки и нанося хлесткие ответные удары.

Я невольно хмыкнул, чувствуя укол гордости. Правильное решение я тогда принял, выкупив этого юркого мальчишку у церковников. Загонять такого пацана в поле, заставлять его ковырять землю сохой, настоящее преступление. Этому щербатому юнцу самой судьбой предписано носить на поясе боевую сталь, и сейчас он доказывал это каждым своим движением.

— Левую ногу не волочи! — раздался над двором голос Григория. Отец прохаживался между потеющими парнями, поигрывая гибким прутом. — В бою тебе ее живо укоротят! Держи строй, кому говорю!

Пацаны запыхтели с удвоенной силой, стараясь не попасть под горячую руку тысяцкого. К слову, работа с отроками, не входила в обязанности Григория, но ему нравилось заниматься этим.

Я собрался было вернуться в протопленную горницу, планируя заняться чертежами, когда за воротами послышался частый перестук копыт. Лошадь явно гнали во весь опор.

Дозорные распахнули створки, пропуская всадника. Мужчина в седле осадил скакуна, мазнул взглядом по двору и безошибочно вычленил мою персону на крыльце.

Одежда гонца, хоть и перепачканная дорогой, выдавала человека непростого. Качественное сукно, добротный пояс, уверенная осанка. Посланец из Кремля, без вариантов.

Приезжий легко спрыгнул на землю, бросил поводья подскочившему конюху и направился ко мне.

— Я боярский сын из рода Глебовых, — произнес он, остановившись на ступеньку ниже меня. — Прибыл от Великой княгини Марии Борисовны.

Я смерил его оценивающим взглядом.

— Что у тебя? — спросил я.

Глебов сунул ладонь за пазуху и извлек свернутый тугим валиком пергамент, перехваченный суровой нитью. Посередине алела сургучная бляха. Я принял послание, сразу проверив печать подушечкой большого пальца. Сургуч оставался целым, оттиск великокняжеский просматривался кристально ясно, не оставляя сомнений, что секретов в дороге никто не читал.

Одним резким движением я сломал хрупкий кругляш. Развернул шуршащий лист, пробегаясь глазами по ровным строкам писарского почерка.

Первая мысль была простой, что это какая-то ошибка. Я вчитался в текст повторно, вникая в смысл каждого слова.

И подставы такого масштаба я от Великой княгини никак не ожидал. Сбоку скрипнули половицы. Григорий, оставив тренировку на попечение Воислава, поднялся на крыльцо.

— Что стряслось? — вполголоса поинтересовался отец, останавливаясь рядом.

Я медленно свернул пергамент в трубку.

— Мария Борисовна назначила воеводу над войском, — произнес я, вглядываясь за горизонт. — Над войском, что пойдет брать Новгород.

Отец смахнул прилипшую к щеке щепку.

— И кого на этот раз одарили? — нахмурился он.

Я повернулся к нему, выдержав мхатовскую паузу. Пусть сам догадается по моим глазам.

Григорий уставился на меня. Его брови поползли вверх, достигнув совершенно неприличной высоты.

— Да ладно, — выдохнул он. — Ты шутишь?

— Да, отец, — криво усмехнулся я. — Кажется, это я.

Григорий присвистнул. А в моей голове, тем временем, роились мысли иного порядка. Половина командиров в предстоящем походе будут людьми знатными, родовитыми, кичащимися своими предками от сотворения мира. И вот ими будет командовать выходец из низов, получивший титул без году неделя. Придется вдалбливать им свое право на власть каждый божий день, доказывая авторитет кулаком, криком и угрозой расправы.

— «Зачем ты это сделала, Мария? К чему такая резкая игра? Неужели в столице настолько некому доверить армию?»

Я перевел внимание на гонца.

— Великая княгиня передала что-то на словах? — спросил я, поигрывая свернутым пергаментом.

— Да, господин, — кивнул боярский сын. — Сбор войск назначен на Девичьем поле. Тебе надлежит явиться в Кремль, как можно скорее. Мешкать не велели.

Напряжение внутри усилилось.

— В Москве что-то случилось? — прищурился я.

— Мне о таком не ведомо, — честно ответил посланник. — В городе тихо. Я лишь в точности передаю слова Марии Борисовны.

— Хорошо, я тебя понял, — кивнул я, принимая информацию к сведению. — Скажи мне вот что… Остальным воеводам уже отправили грамоты? Знают, кто именно назначен старшим над полками?

— Да, — подтвердил гонец. — Как только я выехал в Курмыш, из кремлевских ворот во все концы княжества рванули другие гонцы. Грамоты содержат имя командующего, а также приказ всем воеводам явиться к середине травня (мая) на Девичье поле с боевыми дружинами.

Я стиснул зубы. Значит, пути назад нет и сейчас по всей Руси у князей и бояр массово подгорают задницы от возмущения.

— Ясно, — констатировал я очевидный факт и махнул рукой в сторону площадки, привлекая внимание одного из своих людей. — Воислав!

Рослый десятник тут же отделился от группы тренирующихся пацанов и подбежал к крыльцу, на ходу поправляя сползший ремень.

— Проводи Глебова в старую казарму, — распорядился я. — Покажи гостю, где что лежит, вели дворовым мужикам баню растопить. Пусть накормят человека досыта, ему отдых требуется после скачки.

— Благодарю, боярин, — Глебов склонил голову в учтивом поклоне, забрал поводья у конюха и побрел вслед за Воиславом.

Мы остались с отцом вдвоем на крыльце. Звон деревянных клинков внизу стал восприниматься как-то иначе.

Григорий долго молчал, переваривая услышанное. Он скрестил руки на груди, и сильно задумался.

— И что думаешь делать, сын? — понизив тон спросил он наконец.

— Отец, — медленно произнес я, взвешивая каждое слово. — Думается мне, довести это знатное войско до Новгорода выйдет куда сложнее, чем взять сам Новгород.

Григорий на мгновение замер. Его губы дрогнули, превращая серьезную мину в понимающую ухмылку. Он, как и я, знал порядки знати и представлял масштаб предстоящего бардака.

— Пожалуй, ты прав, — хмыкнул Григорий, поворачиваясь к деревянной лестнице. — Пойду-ка я точить свою саблю прямо сейчас. Сдается мне, она пригодится, ох как скоро. Возможно, даже раньше, чем мы дойдем до вражеских земель.

Он спустился по ступеням, а я остался стоять, сжимая в руке указ, пытаясь представить куда меня ЭТО приведёт.

* * *

Сборы начались с изрядной доли ругани и суеты, способной свести с ума любого неподготовленного человека. Курмыш спешно переодевался в походное. Я принял решение выдвигаться в сторону Кремля компактной группой, взяв с собой только Семёна, Лёву и его десяток. Огромный неповоротливый хвост из телег и обозов будет тормозить нас на каждом перегоне, тогда как я не забывал о приказе Марии Борисовны прибыть в Москву, как можно быстрее.

Формирование и отправку основной армии я полностью переложил на плечи Григория. Ему предстояло собрать людей, проверить амуницию и вывести дружину следом через несколько дней. Отдельная головная боль заключалась в нашей артиллерии. Обучение вчерашних крестьян премудростям обращения с пушками отняло массу нервов, но результат того стоил. Командовать шестьюдесятью пушкарями я поручил Ратмиру. Именно он пропадал со мной на полигоне все эти ледяные недели, вникая в алгоритмы зарядки и чистки стволов. Под его ответственность переходили тринадцать «Рысей», и я был на двести процентов уверен, что десятник расшибется в лепешку, но доставит орудия к Девичьему полю в идеальном состоянии.

Накануне отъезда я вернулся домой поздно. Алёна ждала меня, сидя на краю широкой кровати. В комнате было темно, даже при светящей свече. Я скинул сапоги, стянул рубаху и лег рядом. Супруга тут же придвинулась вплотную, прижавшись теплой щекой к моему плечу. Мы лежали так какое-то время.

— Не беспокойся, — произнес я, поглаживая ее по распущенным волосам. — Все будет хорошо. Думаю, уже к осени я вернусь обратно с победой.

Алёна приподнялась на локте, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде читалась легкая снисходительность.

— Какой ты смелый, Строганов, — она слабо улыбнулась. — Великий Новгород… Он ведь не просто так называется великим. Его стены помнят века. Ты действительно надеешься взять город за какие-то смешные несколько месяцев?

Я повернул голову, всматриваясь в ее лицо. Не было смысла ей объяснять, что благодаря моим орудиям воинам не придётся под обстрелом лучников бежать к стенам, где, взбираясь по лестницам, на них будут лить кипящую смолу. Это было для Алёны, как мне казалось, лишней информацией.

— Думаю, что да, — уверенно произнес я.

Она усмехнулась, качнув головой, и отвела взгляд в сторону.

— Я бы очень этого хотела. Только не давай пустых обещаний, ладно?

— Хорошо, не буду, — ответил я.

С ее губ сорвался протяжный вздох. Пальцы Алёны нервно затеребили край льняной простыни.

— Я бы хотела, чтобы все так и вышло, — отозвалась жена. — И очень была бы рада, если бы ты вообще никуда не уезжал.

Она снова замолчала, словно собираясь с мыслями.

— К слову, — Алёна наконец посмотрела на меня, и в ее глазах блеснула влага. — Я надеялась сообщить тебе эти новости при совершенно других обстоятельствах.

— Какие новости? — искренне не понял я, приподнимаясь на локте.

— Я понесла.

Мой мозг на долю секунды забуксовал. Старое русское слово дошло до сознания не сразу. А когда смысл сказанного окончательно прояснился, я ощутил обжигающее чувство радости. Губы сами собой растянулись в широченную глупую улыбку. Я сгреб Алёну в охапку, стиснув ее в объятиях, отчего она пискнула.

— Как давно ты знаешь? — спросил я, зарываясь носом в изгиб ее шеи.

— Не так чтобы недавно, — ее голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Сначала срок крови прошел, но ведь так иногда бывает. А вот на вторую неделю я уже поняла точно, что беременна.

— Алёна, как же я тебя люблю! — выпалил я, обхватив ладонями ее лицо, и впился жадным поцелуем в губы.

Она ответила с не меньшим пылом, обвив руками мою шею.

Сейчас существовала только эта комната и женщина, носящая под сердцем моего ребенка. Я чуть отстранился, скользнув взглядом по линии ее ключиц.

— А как насчет того, чтобы прямо сейчас закрепить эффект? — шепнул я, усмехнувшись.

Алёна на секунду зависла, пытаясь осознать смену моего настроения. А когда моя ладонь потянулась к краю ее тонкой ночной сорочки и уверенно скользнула внутрь, накрывая упругую грудь, жена фыркнула.

— Я уж думала, ты сегодня этого не предложишь.

Остаток ночи мы провели так, словно завтрашний день не наступит никогда, стараясь запомнить прикосновения и запах друг друга на месяцы вперед.

Ранним утром старая крепость утопала в промозглом тумане. Лёва, Семён и десяток конников ровным строем выстроились у распахнутых ворот. Воздух полнился фырканьем лошадей и звоном упряжи. На ступенях крыльца собралась моя семья. Алёна куталась в платок, прижимая к себе маленькую Анфису. Чуть позади стояла Нува с Юрием на руках. Григорий, Ива, Сева… К слову, он тоже пойдёт в поход на Новгород.

За прошедшие несколько дней я успел раздать приказы, стараясь учесть каждую мелочь. Главу предстояло остаться в Курмыше в компании Богдана. Бывшему бандиту поручалось архиважное дело: закончить работу с трактиром и отлавливать всех, кто попытается выведать секреты промышленного сектора, в частности рецептуры свечей, производство коих тоже было перенесено туда. Богдану я передал военное управление слободой. Фактически же высшей властью здесь оставалась Алёна. Богдан обязан беспрекословно выполнять ее распоряжения, выступая лишь карающим мечом по ее указке.

Как я уже говорил, Григорию предстояло выехать следом через трое суток. Несмотря на слякоть, стояла тёплая погода, и мы надеялись, что этого хватит сделать дорогу более-менее проходимой.

И по периметру двора уже вовсю кипела работа. Мужики снимали отлитые орудия с лафетов для более безопасной транспортировки, увязывали ремнями массивные чугунные ядра и плотно укутывали рогожей бочки с черным порохом. Общий сбор дружины выглядел внушительно — четыре сотни обученных сабель и шестьдесят пушкарей. На прокорм такой оравы требовались горы провианта, которые сейчас распихивали по обозам. Сотню клинков я сознательно оставлял для обороны Курмыша. Казанское ханство сейчас трещало по швам от внутренних склок, однако расслабляться и верить в миролюбие татар было величайшей глупостью.

Я легко вскочил в седло Бурана, поправил рукоять сабли на бедре и бросил взгляд на свой дом. И вскоре копыта Бурана зачавкали по весенней грязи. Проехав через ворота старой крепости несколько метров, увидел, как несли сундуки Матвей и Федор.

Антон и Инес оставались в Курмыше на случай непредвиденных болезней, а вот Матвея и Фёдора я целенаправленно потащил в поход. Настоящим ремеслом хирурга можно овладеть лишь в полевом лазарете под звон мечей и крики раненых, среди грязи, оторванных конечностей и пробитых животов. Лучшей школы для лекаря в этом мире просто не существовало.

Мы медленно выехали к воротам новых крепостных стен. У самого тракта нас поджидал Варлаам. Священник размашисто перекрестил наш небольшой отряд, тихо пробормотал напутственное слово. Я скупо кивнул ему в ответ. В памяти тут же всплыл недавний разговор, а после, как увесистый мешочек с двумя сотнями серебряных рублей был передан этому «святому» человеку.

Не знаю, осознал ли Варлаам до конца серьезность своего положения, но теперь его долг подразумевал абсолютную преданность моим интересам. Но что-что, а в уме Варлааму не откажешь. Хотя, уверен, иногда придётся напоминать кому он обязан своим возвышением.

Мерный перестук копыт успокаивал. К развилке, ведущей на Нижний Новгород, наш небольшой отряд выскочил всего за полдня, показав отличную скорость. Солнце клонилось к горизонту, и я принял вполне логичное решение дать людям и лошадям отдых.

Спешившись, я с наслаждением размял затёкшие ноги. Сапоги сразу увязли в рыхлой земле. Не везде она ещё хорошо просохла. Буран фыркнул, мотая головой, и потянулся головой к моим рукам.

— Сейчас, дружище, сейчас, — пробормотал я, похлопывая коня по крепкой шее.

Отдав приказ разбивать лагерь, я сам взялся за уход за своим жеребцом. Стянул седло, бросил его на поваленный ствол березы и вооружился пуком сухой соломы. Тщательно, с нажимом, обтёр взмыленные бока Бурана, снимая скопившуюся соль и пот. Лошадь благодарно выдохнула столб пара. Только убедившись, что животное в порядке, я переключился на быт.

Мы с Лёвой взялись за палатку. Жёсткая парусина захлопала на ветру, натягиваясь под нашими общими усилиями. Рядом Лёва споро развернул свой собственный навес, закрепив шнуры за узловатые корни соседнего дерева.

Вскоре в центре стоянки весело затрещал костёр. Я опустился на брошенную поверх лапника попону, пододвинув сапоги поближе к спасительному теплу. Мышцы приятно ныли.

Напротив меня устроился Лёва. Отсветы огня играли на его сосредоточенном лице. Я лениво наблюдал за ним, и вдруг моё внимание зацепилось за странную перемену в его поведении. Движения десятника стали сосредоточенными. Он не произнёс ни слова, просто его рука как-то незаметно скользнула к колчану. Пальцы нащупали древко, а вторая рука уже легла на рукоять лука. Всё это он проделывал со спокойным, словно ничего не значащим видом.

Мои рефлексы сработали моментально.

— Что происходит? — тихо спросил я, не меняя позы, но уже подтягивая к себе перевязь с саблей.

Лёва даже не посмотрел в мою сторону. Его глаза словно сканировали густую крону сосны метрах в сорока от нас.

— Сейчас узнаешь, — на его губах мелькнула короткая, хищная ухмылка.

Люди вокруг костра мгновенно насторожились. Затихли разговоры, прекратился стук деревянных ложен об миски. В образовавшейся тишине стало слышно, как потрескивает смола в огне. Лёва плавно вложил стрелу, поднял лук и, практически не целясь, резко оттянул тетиву к скуле. Свист сорвавшегося спуска разорвал тишину. Стрела ушла круто вверх, скрывшись в переплетении веток на высоте около четырех метров.

Спустя удар сердца сверху раздался шумный треск ломающихся сучьев, и на влажную землю с глухим ударом рухнуло что-то массивное.

— Вот теперь у нас и свежее мясо есть, — констатировал Лёва, опуская оружие и сбрасывая напряжение.

Я поднялся вслед за остальными дружинниками, снедаемый любопытством. Мы подошли к подножию сосны. На земле, раскинув мощные крылья, лежал огромный глухарь. Стрела пробила его навылет. Птица оказалась впечатляющих размеров. Для весны, когда дичь обычно истощена долгой зимовкой, этот экземпляр выглядел поразительно упитанным и крепким.

Семён, подошедший последним, осмотрел добычу и одобрительно произнёс.

— Верный глаз, сын. Добрый выстрел, — произнёс старый лучник, похлопав Лёву по плечу.

Уже через час над стоянкой поплыл одуряющий аромат жарящегося на вертелах мяса. Жир капал в угли, заставляя пламя недовольно шипеть. Поужинав свежатиной, отряд быстро начал устраиваться на ночлег. Завтра предстоял долгий переход. Я забрался в свою палатку, завернулся в плащ поверх одежды и, положив голову на скатанную попону, провалился в сон.

Пробуждение вышло резким.

Мой мозг вырвался из забытья от мельчайшей детали звукового фона. В кромешной тьме, совсем рядом с тонкой тканью палатки, сухо щёлкнула ветка. Отчетливый хруст под чьим-то неосторожным сапогом.

Я замер, задержав дыхание. Сердце мгновенно разогнало кровь, в висках застучал пульс. Медленно, по миллиметру, моя правая рука скользнула под импровизированную подушку из попоны. Пальцы нащупали холодную обмотку рукояти кинжала. В этот миг до моего слуха донесся едва различимый шёпот.

— Тише, ты разбудишь его…

Инстинкты сработали на опережение мысли. Левой рукой я ухватился за край стального шлема, лежавшего рядом, и рванул его к себе на уровень груди.

Раздался треск раздираемой ткани. В то место, где долю секунды назад находилась моя шея, внутрь палатки с силой влетело копьё. Стальной наконечник со скрежетом чиркнул по гладкой поверхности моего шлема, высек сноп искр и скользнул в сторону, оставив на моём запястье обжигающую царапину.

Времени на раздумья не осталось. Я набрал полную грудь воздуха и заорал во весь голос.

— Убивают! Нападение!

Мой крик разорвал ночную тишину, заставив нападавших спасовать. Тот, что стоял с другой стороны, попытался вслепую ткнуть копьём через изрезанную парусину, но удар вышел смазанным и слабым.

Я перекатился через плечо, избегая острия, и дикой кошкой вылетел наружу.

Свет тлеющего костра выхватил из мрака две фигуры. Я вгляделся в их лица и едва не подавился вдохом. Это были мои люди. Дружинники, которых я отобрал из пленных прошлой весной.

— «Предавший один раз, предаст и в другой…» — вспомнились мне слова.

Враги… а никак по-другому я теперь назвать их не мог, не стали медлить. Осознав, что элемент внезапности утерян, они бросились на меня. Только вот их навыки ближнего боя сильно отставали от моей ежедневной муштры.

Первый рванул вперед, выставив копье перед собой. Я крутанулся на пятках, пропуская древко мимо своего левого бока. Металл звякнул о мою наручь. Продолжая движение, я шагнул вплотную к нему и снизу-

вверх вогнал кинжал ему прямо в плечевой сустав. Клинок с противным хрустом пробил сукно и раздвинул мышцы.

Мужик охнул, пальцы его разжались, выпуская копьё. Я отпустил рукоять кинжала, оставив его торчать в ране, и свободной рукой перехватил падающее копьё за середину древка.

Второй подоспел тут же. Он прикрывался щитом, занося саблю для рубящего удара сверху. Расстояние стремительно сокращалось. Я не стал вступать с ним в поединок. Резко перенеся вес на заднюю ногу, я вложил всю массу тела в бросок и метнул отнятое копьё прямо в центр его щита.

Мощный удар пробил деревянную основу насквозь. Наконечник с хлюпаньем вошел в грудь предателя. Человек споткнулся, сабля выпала из его рук, и он кулём осел на мокрую траву, булькая порванными лёгкими.

Только сейчас я услышал топот десятка ног. Из темноты с обнаженным оружием выскочили Лёва и Семён. Они мгновенно оценили картину. Порванная палатка, один труп и второй изменник, скулящий от боли в пробитом плече.

Лицо Семёна исказила гримаса крайнего омерзения. Он пнул сапогом упавший щит.

— Как это могло случиться? — прошипел я. — Где караульные?

— Эм… — произнёс Лева. — Это они и есть…

— БАРДАК! — возмутился я.

Адреналин ещё кипел в моей крови. И на эмоциях, с несколько коротких, матерных фразах, я высказал всё, что думаю об организации ночных караулов и обо всех командных способностях своих друзей.

Семён и Лёва стояли молча, глядя в землю. Они не оправдывались. Опытные воины прекрасно понимали, чья это вина. Ответственность за безопасность лагеря лежала исключительно на их командирских плечах.

Выпустив пар, я опустил саблю.

Семён обернулся к остальным восьмерым дружинникам. Те пребывали в полнейшей растерянности, не понимая, как свои могли пойти против боярина.

— Свяжите этого выродка, — жестко скомандовал сотник, указывая острием сабли на стонущего предателя. — И перетяните ему рану тряпкой, чтоб не сдох раньше времени. С ним ещё предстоит долгий… очень долгий разговор.