Глава 10
Рванув полосу чистого льна, я перевязал кисть. По-хорошему надо было промыть, и прочисть рану, но пока что были дела поважнее.
Перешагнув через смятые остатки своей палатки, я направился к узловатой сосне, куда Семён утащил выжившего предателя. Не успел я сделать и десятка шагов, ко мне подошёл Лёва, перекрывая мне дорогу.
— Ты как? — спросил он.
— В порядке, — ответил я, разминая затекшую шею. Отмечая про себя, что тремор после выброса адреналина почти ушел, продолжил. — Но всё равно как-то неприятно просыпаться, когда из тебя пытаются сделать ёжика, а вместо иголок — копьями нашпиговать.
Лёва сглотнул. На лице парня читалось искреннее чувство вины.
— Прости, Дмитрий, — произнёс он. — Я даже представить не мог. И не думал… Я с ними тренировался до седьмого пота. Гнили в них не было. Ребята были компанейские, в десятке не держались особняком, всегда вместе со всеми из одного котла ели. Я честно не знаю, что произошло.
— Ну, вот сейчас и узнаем, — выдохнул я. — Как его зовут-то хоть?
— Роман, — тут же отозвался Лёва, пристраиваясь рядом, пока я шел дальше. — Вроде он рассказывал, что дальний родич бывшего сотника Костромского…
— Опять Кострома… — протянул я, кривя губы в невеселой усмешке. — Что ж мне так с этим городом фатально не везёт? Прямо проклятое место какое-то.
Лёва лишь пожал плечами.
— Ясно, — бросил я и, ускорив шаг, подошёл к Семёну.
Старый лучник сидел на корточках прямо перед привязанным к стволу дерева предателем. Семён выглядел абсолютно расслабленным. Неотрывно глядя в лицо Роману, он неспешно играл охотничьим ножом, позволяя бликам костра скользить по хищному изгибу стали.
— Ну и что, удалось узнать? — спросил я.
Семён даже не обернулся.
— Да молчит пока, — с ленцой отозвался Семён. — Пытался я с ним по-хорошему, взывал к разуму, но он, видимо, только плохой язык понимает… язык татей.
Лёва, вставший у меня за плечом, вдруг подался вперед.
— А какой это язык? — спросил он. Вопрос прозвучал донельзя наигранно, словно он пытался подыграть отцу в этой психологической игре, но слегка перегнул с интонацией.
Семён наконец повернул голову и улыбнулся.
— Язык боли, сын мой, — ответил он и, перехватив кинжал, легонько похлопал лезвием по щеке Романа.
Я протянул руку и опустил ладонь на плечо Семёна, заставляя его отвести клинок.
— Подожди. Может, получится поговорить, составить разговор по-хорошему. Опять же, кричать будет… Да и, быть может, Рома сам хочет душу излить?
Роман с силой сплюнул на землю.
— А какой смысл? — прошипел Роман, вскидывая на меня полный ярости взгляд. — Так я хоть в боли, но поживу немного. А так ты меня по-любому на суку подвесишь. Терять-то нечего.
Я медленно опустился перед ним на корточки, выравнивая наши лица на один уровень.
— Ну, а ты о чём думал? — спросил я спокойным тоном. — О чём ты думал, когда решил меня убить? Я тебе плохого ничего не делал. Службой не обделял, кормил сытно.
Роман скривился, дернул головой и снова сплюнул, в этот раз метя мне под сапоги. Я же даже не шелохнулся.
— Понимаешь, в чём твоя проблема, Роман? — продолжил я, чуть понизив голос. — Как бы ты ни сопротивлялся, ни скалил зубы, ни переносил боль — ты всё равно сломаешься. Обязательно сломаешься. Все ломаются. И я бы сломался, — я позволил себе горькую усмешку, чтобы придать словам вес. — Если б меня грамотно пытали, я бы тоже запел. Или ты думаешь я какой-то железный и особенный?
Роман вздрогнул. Потом он зажмурился и отвернулся, отказываясь встречаться со мной взглядом.
Я глубоко вздохнул. И выпрямившись, окинул взглядом Семёна и Лёву.
— Ладно, давайте тащите его к костру, — скомандовал я, отворачиваясь от дерева.
Семён коротко кивнул двум дружинникам. Те молча, без церемоний подхватили Романа под мышки и поволокли по земле. Роман завыл, когда рваные края раны на плече пришли в движение.
Его бросили прямо у края углистой ямы. Семён подошел к костру, достал свой кинжал и молча сунул стальное лезвие прямо в самое сердце раскаленных, углей. Лёва, поняв задумку, последовал примеру отца. Прижигания, удары кулаками, выворачивание суставов… суровая обыденность допросов пятнадцатого века. Но я прекрасно знал, что физическое увечье работает вдвое эффективнее, если предварительно растоптать человека морально.
— Разденьте его вплоть до исподнего, — не оборачиваясь, бросил я.
— Зачем? — тут же непонимающе спросил Лёва.
Семён с силой толкнул сына в бок кулаком.
— Тебе господин дал приказ. Вот ты и делай. Выполняй его. Зачем задаёшь глупые вопросы?
Рядом с нами стояли дружинники из оцепления. И перед строем, в момент подавления мятежа, а именно так действия Романа и его подельника можно было трактовать, авторитет должен быть незыблем.
Дружинники действовали быстро. С Романа сорвали остатки кафтана, грубо стянули порты. Вскоре предатель лежал на земле абсолютно голый. Его колотила крупная дрожь, то ли от промозглого утреннего холода, то ли от осознания того, что сейчас произойдет.
Я вытащил свой кинжал из ножен, шагнул к костру и подержал плоскую сторону лезвия над языками пламени. Не доводя сталь до красного свечения, а лишь напитав её агрессивным жаром, я подошел к Роману. Дружинники навалились на него, прижимая за плечи и ноги к влажной земле.
Медленно присев, я прислонил раскаленную плоскость клинка к внутренней стороне его бедра.
Кожа отвратительно зашипела. Воздух мгновенно пропитался неприятным запахом паленых волос и горелого мяса. Роман выгнулся дугой и истошный крик разорвал тишину. Он забился, пытаясь вырваться, но его держали крепко.
Я убрал кинжал, давая ему вздохнуть.
— Ты чувствуешь, как близко? — лишенным эмоций голосом спросил я. — Чувствуешь, как плоть шипит? А ведь в следующий раз я могу прислонить кинжал немного выше… сюда, — я переместил острие, слегка кольнув его в самое чувствительное место в паху. Роман замер, боясь даже дышать. — Но только лезвие будет уже не таким горячим. Оно не прижжет рану. Оно просто отрежет всё лишнее.
В его выпученных глазах я наконец-то увидел то, что искал. Всепоглощающий страх, что может быть что-то хуже пыток… Губы предателя задрожали, он замычал, мотая головой из стороны в сторону.
— Не делайте этого, остановитесь! — завизжал он, срываясь на фальцет. — Христом Богом молю! Это же не по-христиански!
— А по-христиански было меня ночью в шатре пытаться спящим убить? — ледяным тоном осадил его я.
И стоило мне поднести нож к углям, Роман сломался.
Слова полились из него непрерывным, захлебывающимся потоком.
Оказалось, что боярский сын Глебов, прискакавший ко мне с поручением накануне, вёз в своей суме не один свиток. У него было два письма. Одно, официальное назначение от Великой княгини Марии Борисовны, которое он вручил мне. А вот второе было украшено печатью Юрия Васильевича, князя Дмитровского.
Сам Роман читать не умел, но Глебов, выцепив его и покойника-подельника, зачитал текст вслух в укромном углу двора. В грамоте говорилось прямо, если эти двое убьют меня, то князь Дмитровский осыплет их милостями. Им обещалось золото, почет, уважение в уделах Дмитрова и высокие должности, о которых простой воин и мечтать не мог. Алчность перевесила инстинкт самосохранения. Они польстились на блеск монет и ласковое слово знатного интригана.
Вот только не вязался у меня образ Юрия Васильевича с этим делом.
Я выпрямился, переваривая услышанное, и перевел взгляд на Лёву и Семёна. Первая мысль: немедленно отправить кого-то из них двоих обратно в Курмыш, чтобы перехватить Глебова. Отец должен был выступать со дня на день, и этот змееныш должен был ехать вместе с ним в основном караване. К слову, я предлагал Глебову отправиться вместе с нами, но тот отказался, сославшись на то, что в дороге ему спину надуло.
Но поразмыслив пару секунд, я откинул эту идею. Лёва и Семён нужны мне здесь, на пути в Москву. Я осмотрел строй охраны и выцепил взглядом двух воинов из числа самых старых.
Как оказалось, доверять недавно прибывшим дружинникам, даже после клятвы на кресте, нельзя.
— Вы двое, с первыми лучами берете свежих лошадей и летите обратно, — скомандовал я, указывая на выбранных дружинников. — Найдите моего отца, Григория Осиповича. Передайте, гонец Глебов, враг. Его требуется взять под стражу, заковать в железо и, желательно, привезти его в Москву. А сейчас идти готовиться в дорогу.
— Господин, а с отцом твоим мы можем прибыть в Москву? — спросил дружинник.
— Так повоевать хочется? — спросил я.
— Ну, дак… — усмехнулся воин и переглянулся с товарищем. — Мы сколько под твоей рукой ходим, так всегда с добром возвращаемся с похода. А тут целый Великий Новгород.
— Понял, — сказал я. — Скажите отцу моему, что я приказывал вам вместе с войском Курмышским идти под Москву. — И сделав паузу, добавил: — Там найдёте меня, будет у меня к вам новая служба.
— А позволь узнать какая? — спросил воин.
— Вот приедете, и скажу. А сейчас готовьтесь в дорогу.
Вернувшись к костру, Семен встал рядом со мной.
— С ним всё?
— Так понимаю, у него в Курмыше семья осела? — спросил я.
— Да, — кивнул Семён, не проявляя ни капли сочувствия к жертве. — Жена есть, девчонка мелкая бегает, да и старики родители. Он всех своих за собой притащил, когда к нам на службу нанимался. Вот Лёва и не заподозрил неладное.
— Ладно, — сказал я, — на Лёву я не сержусь. Так ему и передай. — Семен кивнул. — Просто сам факт, что меня пытались убить, мне сильно не понравился.
— Поверь, это бы никакому человеку не понравилось, — сказал Семен.
Я тяжело вздохнул. Внутри скреблась моя проклятая человечность, так сказать, неотвязный остаток прошлого мира. Прямо сейчас я своим приказом обрекаю четверых людей на абсолютную нищету. Без кормильца зимой они банально пойдут по миру…
Семён уловил мои колебания. Его ладонь легла мне на плечо.
— Это был только их выбор, Дмитрий, а не твой, — сказал он. — Они сами виноваты. На чужое серебро позарились, за чужую жизнь взялись. И за это сейчас закономерно поплатятся. Но если ты перед остальными воинами прямо сейчас хоть каплю слабины покажешь…
— Ты сделаешь это сам? — перебил я его, не желая слушать правильные, но режущие по живому наставления.
— Конечно, — обыденно ответил Семён.
Он убрал руку с моего плеча, развернулся на каблуках сапог и зашагал к скулящему Роману. Ждать пришлось меньше минуты. За спиной раздался короткий, приглушенный вскрик, тут же перешедший в булькающий хрип. И вскоре хрип оборвался.
Обернувшись, я увидел, как двое дружинников молча волокли обмякшее тело за сапоги в глубь леса, ровно в ту сторону, где Лева давеча подстрелил злополучного жирного глухаря.
Время, оставшееся до рассвета, я проворочался не в силах сомкнуть глаз. А с первыми лучами солнца, я отозвал двоих дружинников и послал их назад в Курмыш, повторив наказ о захвате Глебова. Остальные воины спешно сворачивали лагерь, желая поскорее покинуть опороченное кровью место.
Дорога ожидаемо изматывала. Из-за бессонной ночи люди клевали носами прямо в седлах, поэтому следующую стоянку я объявил задолго до заката.
Дальше наш путь был ничем не примечателен. И на восьмой день бесконечного марш-броска впереди наконец-то показались устремленные в небо зубчатые стены Москвы.
Когда копыта Бурана застучали по настилу моста, нас закономерно остановили вооруженные стражники.
— Кто такие? — окликнул стражник, поигрывая длинным древком бердыша.
— Передай наверх, прибыл боярин Строганов, — бросил я, глядя на него без лишних расшаркиваний.
Сработало это как магическое заклинание. Ленивая вальяжность слетела с караула в доли секунды. Воин вытянулся струной и метнулся за ворота отдавать нужные приказы. Нас пропустили без малейших задержек. Пока мы въезжали на внутренний двор Кремля, я кожей ощущал разительные перемены. Люди спешно расступались. Бояре, купцы, мастеровые, суетливые дьяки, многие мгновенно узнавали меня, поспешно срывали шапки и отвешивали глубокие поклоны. Очевидно, слух о моем новом статусном назначении уже расползся по столице…
Не успел я спешиться, как из-за угла показалась высокая фигура в темном клобуке. Митрополит Филипп собственной персоной пожаловал навстречу.
— Мир тебе, сын мой, — произнес он традиционную формулу, поднимая руку для крестного знамения.
— И твоему духу, владыко, — отозвался я, ответив тем же жестом.
Старец размашисто перекрестил меня, а затем подался вперед и неожиданно крепко обнял прямо на глазах у всех зевак. За то время, что мы не виделись, он пугающе сдал. Сквозь плотную ткань рясы я отчетливо прощупал острые кости плеч и выпирающие лопатки. Возраст брал свое…
— Как же я рад тебя видеть! — искренне произнес Филипп, отстраняясь и разглядывая меня с прищуром. — Со дня последней встречи ты стал еще больше, Дмитрий Григорьевич.
Я лишь усмехнулся, благоразумно прикусив язык и подавив желание сказать, что сам владыка резко похудел.
— Пойдем, — старец по-отечески похлопал меня по предплечью, увлекая за собой. — Мария Борисовна наверняка уже заждалась нас. Ты голоден с дороги?
— Еще как, — честно признался я. — И мои воины тоже голодны, — показал я на дружинников.
Митрополит кивнул, сделал жест, и к Семену тут же устремились двое служек. После чего он повернулся ко мне.
— Вот что значит молодой организм… молодость всегда голодна.
Мы неспешно зашагали по длинным переходам дворца.
— Я думаю, ты уже в полной мере понимаешь, что тебя просили прибыть в Кремль как можно раньше не просто так, — произнес Филипп.
— Разумеется, — откликнулся я. — И я так понимаю, прямо сейчас ты мне без утайки расскажешь, что именно стряслось. А главное, почему выбор, нежданно-негаданно, пал именно на мою персону.
Филипп тихо хмыкнул.
— Ты про воеводство недоумеваешь, что ли? А кому доверять дело? Алешке Шуйскому? Так после смерти Анны Тимофеевны он пьет, вообще не просыхает. Горе толкает его на дно бочонка.
Мой шаг сбился. Я резко остановился, уставившись в спину старика.
— Что⁈ — голос мой предательски подскочил. — Анна Тимофеевна умерла? Как это возможно?
Филипп обернулся, его седые брови удивленно поползли вверх.
— О-о, так ты не знал? Прости меня, старца. Я был полностью уверен, что Шуйский послал тебе скорого гонца в Курмыш с вестью, — митрополит скорбно вздохнул и коротко перекрестился. — Да. Анны Тимофеевны больше нет с нами на этой земле. Уснула вечером в своих покоях, а поутру не проснулась. Ушла во сне к Господу Богу нашему. Всем бы так мирно закончить свой путь…
Я стоял, как громом пораженный. Эта женщина была очень добра ко мне. Мудрая, властная, невероятно сильная духом. И вот так банально уйти? Уснуть и не проснуться? Узнавать вот так о смерти человека, которого я искренне уважал, было до тошноты неправильно. И обидно.
Филипп не стал долго задерживаться в молчании, понимая, что время поджимает, а мы уже подходили к резным дверям покоев регентши.
— Что до Алексея, — продолжил он, — то пропьет он всю нашу победу.
— А что про боярина Пронского?
— Пронский… — скривившись повторил митрополит. — Пронский собрал сторонников против Шуйского. Из-за их постоянных дрязг страдает дело. В общем и целом, не на кого Великой княгине опереться у трона.
Я мотнул головой, заставляя себя отогнать мрачные мысли о смерти матери Шуйского.
— Ну есть же другие кандидаты. Тот же Данила Дмитриевич Холмский, –предложил я, стараясь понять диспозицию сил. — Знатный князь из тверского рода. Я слышал еще от самого покойного Василия Федоровича, что он дюже умен. Слышал я не раз его фамилию и….
— Вот именно, что ты просто слышал его фамилию, — раздраженно перебил Филипп. — А на само Девичье поле этот расчетливый муж не спешил. Затаился и выжидал, желая посмотреть со стороны, чем всё закончится, и чья возьмет. Поэтому Мария Борисовна ему теперь не доверяет. Ни на грош не доверяет.
— Ладно, это понятно… Ну а я-то как потяну махину…
— С твоим назначением всё предельно понятно, Дмитрий, — отрезал митрополит. — Уж кто-кто, а ты с этой разношерстной оравой справишься. Кровь пускать умеешь, авторитет силой удержишь.
— Жестко, — сказал я. — В тирании меня ещё никогда не обвиняли столь открыто.
— Будет тебе. Ты прекрасно понял, что я хотел сказать, — произнёс владыка.
— Блин, но я же никогда раньше не командовал огромными армиями! Вы понимаете разницу между сотней парней и тысячами конников? — возмутился я.
— Для управления массой у тебя под рукой будет Пронский, — ответил Филипп. — Твоя задача: держать его на очень коротком поводке. Также за спиной у тебя останется Шуйский. Отныне ты будешь напрямую отдавать ему приказы и одновременно следить в оба глаза. С их авторитетом армию ты удержишь и свой заработаешь.
Я глубоко выдохнул. Что-то подобное я предполагал, но всё же…
— Ладно, владыко, как управлять армией я ещё подумаю, но, — сделал я паузу. — Скажи, всё-таки чего от меня хочет Мария Борисовна? Зачем такая спешка?
Митрополит не спешил с ответом. Он замер, медленно повернул голову, проверяя чтоб никого рядом не было.
И только убедившись в нашем абсолютном одиночестве, владыка подался ко мне.
— Боится она, Дмитрий. Вот в чём всё дело, — произнёс он едва слышным шёпотом.
Я недоверчиво хмыкнул, скрестив руки на груди.Филипп перехватил мой скептический взгляд.
— Совсем нет у неё доверенных лиц здесь. Только я, — продолжил митрополит. — И, сдаётся мне, это внезапное назначение тебя воеводой над войском, её способ приблизить тебя. Сделать так, чтобы в Кремле ты окончательно почувствовал себя на своём месте. Ей нужна громкая, безоговорочная победа. И она хочет быть абсолютно уверена, что именно ты принесёшь эту победу ей в ладонях. А потом, ты переберёшься из Курмыша в Москву.
Я скрипнул зубами. Внутри мгновенно вспыхнуло раздражение.
— Я не хочу жить в Москве, — произнёс я.
Митрополит усмехнулся, и посмотрел на меня, как на дитя неразумное.
— С одной стороны, я прекрасно тебя понимаю, сын мой. Кому захочется добровольно лезть в эти интриги? В эту грязь, бесконечные заговоры, ядовитые сплетни и боярские склоки… Кому хочется спать вполуха, ожидая удара кинжалом? Но с другой стороны… — Филипп распахнул глаза и посмотрел на меня исподлобья. — Мы с тобой сами это всё сделали. Ты и я. — Пауза повисла между нами. — Ты же прекрасно понимаешь, о чём я сейчас говорю? — вкрадчиво уточнил он. — Та поддельная духовная грамота Ивана Васильевича… Обезглавленный Глеб Ряполовский… Младший наследник, Тимофей, в чьих жилах течёт весьма спорная кровь… Это всё звенья одной длинной цепи, которую мы сковали собственными руками. И я один эту лямку тащить на своей спине банально не могу.
Старец сделал короткий шаг ко мне, почти нарушая личное пространство.
— Как бы Мария Борисовна быстро ни училась разбираться во всех подводных течениях среди нашего боярства и иноземных послов… она женщина. Она одна. И ей невыносимо трудно.
Я раздражённо дернул плечом.
— Так пусть выйдет замуж, — бросил я.
Филипп уставился на меня изумлённо, словно я только что предложил сжечь Успенский собор.
— Ты же сам должен понимать, что это сейчас совершенно невозможно, — наконец проронил он, качая головой.
— Нет, не понимаю, — тут же парировал я.
Митрополит оперся обеими руками на посох.
— Ну а если… — он запнулся, подбирая самые доходчивые слова. — Ну как ты не разумеешь, если регентша сейчас за кого-то выйдет замуж, это станет отличным поводом для новой междоусобной войны. Завтра же у неё родится ещё один ребёнок. Ты правда думаешь, что новый амбициозный муж не пожелает усадить собственного, кровного сына на трон вместо малолетнего Ивана? Сожрут же друг друга. И княжество в крови утопят.
(От авторов: Возник спорный момент, — (слова митрополита). Поэтому мы спросили ИИ. 'Представим ситуацию, что Мария Борисовна стала вдовой (Иван 3 — умер). Она стала регентом Ивана Ивановича (Молодого) в 1466 году. Могла ли Мария Борисовна выйти замуж во второй раз, и тогда бы её муж стал кем-то вроде консорта? Или она должна была бы уехать во владения мужа? Правовые обычаи? Какие были законы на сей счёт? — (Промт, скопировали слово в слово). Если кратко, то такой исход событий, что описанный митрополитом, имел место быть).
Такой вариант я не рассматривал. И отрицать такой исход было глупо.
— Да уж. Как же всё сложно, — произнёс я.
— И я ровно о том же, — кивнул митрополит. — Давай говорить без утайки, Дмитрий. Время не обманешь. Я не молодею. Мои земные годы уходят, как вода сквозь пальцы. И когда меня призовёт Господь, я, разумеется, постараюсь подобрать себе достойную замену на митрополичьей кафедре. Того, кто сможет железной рукой продолжить моё дело по укреплению Московского престола. Но до тех пор… ты нужен здесь.
Я нехотя кивнул, и мы тронулись дальше. Выбора мне не оставляли. По крайней мере я такого не видел.
Очередной поворот коридора вывел нас к широким двухстворчатым дверям, обитым красным сукном. По обе стороны прохода застыли дюжие рынды, одетые в белоснежные ферязи и высокие шапки. В руках они сжимали длинные посеребренные алебарды.
Один из них шагнул наперерез, преграждая путь древком оружия.
— Тебе надобно снять саблю, боярин, — отрубил стражник безапелляционным тоном.
Это была вполне обыденная просьба, и я не имел ничего против, собираясь снять её с пояса.Но в этот же миг массивные створки распахнулись внутрь. За дверным проёмом показались две женские фигуры, Великая княгиня Мария Борисовна и её младшая сестра Анна.
Мария Борисовна выглядела усталой, но её лицо мгновенно преобразилось. Губы дрогнули в теплой, какой-то совершенно неформальной улыбке. Она скользнула взглядом по напряженной стойке рынды, затем посмотрела на меня.
— Ему можно ходить по Кремлю с оружием, — властно сказала она. Стражник моментально стушевался, убирая алебарду и отступая к стене. Тем времена Мария Борисовна продолжила. — Передайте этот приказ остальным постам. Чтобы я больше не видела препон.
Затем она перевела сияющие глаза на меня.
— А тебя, мой дорогой друг, я жду. Проходи же скорее!
Я переступил порог просторной светлицы, на ходу склоняя голову в учтивом поклоне. Не успел я толком разогнуться, как Великая княгиня подошла вплотную. Она протянула руки, легонько взяла меня за плечи поверх сукна кафтана.
— Встань уже. Я так рада тебя видеть, Дмитрий, — искренне произнесла она, отступая на полшага.
Она сделала многозначительную паузу, краешком глаза покосившись на стоящего митрополита Филиппа. В её взгляде мелькнула острая искорка.
— И, смею полагать, тебе по пути уже в красках рассказали, почему именно я просила тебя приехать с невероятной спешкой?
Я чуть прищурился, быстро складывая в уме разрозненные куски вываленной на меня информации. Пьянка Шуйского. Склоки, устроенные в Думе Пронским и его сторонниками. Назначение меня воеводой…
— Так понимаю, в Боярской думе нынче не всё так просто? — ровно спросил я.
— Я ему только намекнул, — сказал Филипп, заметив вопросительный взгляд Марии Борисовны, направленный на него. — Он сам до всего догадался.
Великая княгиня внимательно посмотрела на меня.
— Ну, значит, я в тебе не ошиблась. — Она сделала паузу. — Присаживайся, — указала она на кресло. К слову, таких в этом помещении было всего два. Анне Борисовне и митрополиту пришлось садиться на стулья, хоть и мягкие. — Разговор, я так понимаю, будет долгим, так как чует моё сердце, что ты не хочешь переезжать сюда.
— Нет, не хочу, — сказал я. И окинув всех собравшихся взглядом, я сказал. — Могу ли я спросить Мария Борисовна?
— Конечно, — сказала она.
— Кто тебе посоветовал отправить мне гонцом боярского сына из рода Глебовых?