Глава 12

Я отступил на полшага.

Мария Борисовна не последовала за мной. Она вскинула голову, и с вызовом посмотрела мне в глаза.

— Разве я тебе не нравлюсь, Дмитрий? — прищурившись спросила она.

— Нравишься, — ответил я честно.

Скрывать очевидное было глупо. Я ведь не из камня высечен, и передо мной стояла одна из самых красивых и властных женщин этой эпохи.

Прежде чем я успел добавить хоть слово, она сократила дистанцию. Её ладонь скользнула по ткани моего кафтана вниз, к животу, и замерла там, где пальцы наткнулись на неоспоримое доказательство того, что моё тело думало совершенно иначе, чем звучали слова.

Тогда я аккуратно отвёл её руку в сторону и снова увеличил расстояние между нами.

— Ты очень красивая женщина, Маша, — произнёс я, намеренно не произнося титул.

Она улыбнулась и в её взгляде вспыхнула надежда.

— Но я женат, — продолжил я. — Алёна ждёт моего ребёнка. И я не могу… не хочу предавать её. Даже ради тебя.

Мария Борисовна замерла, но сдаваться не собиралась.

— А кто говорит о предательстве, Строганов? — она вскинула подбородок, обхватывая себя руками за плечи. — Ты мыслишь категориями простолюдина. Я не зову тебя под венец и не прошу клятв в вечной верности. Я предлагаю тебе…

— Я знаю, что ты предлагаешь, — перебил я её. — Я понимаю твоё одиночество, Маша, — сказал я. — Понимаю твой страх и твой расчёт. Женщина в твоём положении нуждается в опоре, в ком-то, на кого можно свалить часть этой неподъёмной ноши. Но послушай меня внимательно. — Она не ответила, только смотрела на меня, сжимая руки на груди. — Я выбрал твою сторону не из-за романтических чувств… я выбрал тебя, потому что так велит мой долг. Я верю, что с тобой на престоле Руси будет лучше.

Я тяжело вздохнул.

— Вспомни, с чего мы начали. Я спас тебя от яда. Я помог тебе скрыть тайну Глеба, когда это могло стоить тебе всего. Я стоял рядом, когда умирал Иван Васильевич, и сделал всё, чтобы твой сын остался наследником. Я сражался за тебя на Девичьем поле. Я взял для тебя этот город и вывернул его наизнанку, чтобы наполнить твою казну. — Я перечислял, держа её взгляд, не давая отвернуться. — И я безмерно благодарен тебе за то, что ты закрыла меня от того арбалетного болта. Но то, что ты просишь сейчас… это не то, что я могу тебе дать. Если я лягу в твою постель, я стану просто ещё одним… очередным Глебом.

Мария Борисовна молча отвернулась. Она медленно прошла к кровати и опустилась на самый край. Пуховый платок соскользнул с её плеча, обнажая тонкую лямку платья, но в этом не было соблазна.

— Как же ты не поймёшь, Дмитрий… — прошептала она, не глядя на меня. — Дело ведь не только в политике. Я просто хочу почувствовать, что я не одна. Что я всё ещё желанна, как женщина. Из всех мужчин, что окружают мой трон, я могу смотреть только на тебя. Остальные либо боятся, либо мечтают подставить подножку.

Я подошёл и опустился перед ней на одно колено.

— Мне жаль, что я не могу дать тебе то, чего ты ищешь в мужчине, — произнёс я, глядя ей в глаза снизу вверх. — Но я обещаю тебе другое. Я буду той самой стеной, которая тебе нужна. Я буду защищать тебя и твоего сына до последнего вздоха. И для этого мне вовсе не обязательно делить с тобой постель. Напротив, так моя преданность будет чище.

Мария Борисовна долго смотрела на наши сцепленные руки. В её глазах, блеснули слёзы…

Тогда я поднялся, отвесил почтительный поклон и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Выйдя в коридор, я прикрыл аккуратно дверь, и рынды у дверей даже не шелохнулись, лишь проводили меня взглядами.

— «Надеюсь, она меня услышала», — подумал я.

POV

Когда дверь за Дмитрием закрылась, Мария Борисовна продолжала сидеть на краю постели.

— «Отказал, — всё ещё не веря в произошедшее подумала она. — Мне. Великой княгине. Женщине, за один взгляд которой половина московских бояр готова перегрызть друг другу глотки».

Мария Борисовна стёрла с лица одинокую слезу.

— Ты думаешь, я так просто сдамся, Строганов? — прошептала она. — Ни за что!

Она тяжело вздохнула.

— Как же ты не поймешь, что Курмыш слишком мал для тебя, — она начала расплетать косу. — И твоя Алёна… — она усмехнулась. — Что тебе мешает дарить любовь сразу двум женщинам? Ты будешь моим, Дмитрий! Не любовником на одну ночь. Ты станешь частью моей жизни.

Утром из ворот поверженного Новгорода вытягивалась не просто колонна… нет… из города улетучивалась сама его былая гордость, упакованная в рогожи и запертая в сундуки.

Я стоял у окна своей комнаты, наблюдая, как во дворе терема Борецких разворачивается суматоха. И такое происходило сейчас по всему Новгороду.

Семён появился в дверях.

— Дмитрий, пора, — сказал он. — Колонна начинает выстраиваться.

Я кивнул, накидывая на плечи дорожный кафтан. Пальцы сами нашли и привычным движением затянули пояс, проверили на месте ли нож. Всё это делалось машинально, пока голова была занята другим.

Вчерашний разговор с Марией Борисовной всё ещё тревожил. Жалел ли я о своих словах? Честно… нет. Вот только я сильно боялся, что это мне аукнется.

— Ты меня слышишь вообще? — голос Семёна вернул меня в реальность.

— Слышу, — соврал я. — Что там с обозом?

— Больше тысячи телег, — Семён ответил и, тяжело вздохнув, добавил. — Плестись будем очень медленно.

Я кивнул, помня, что двести телег только с добычей: тюки с соболем и куницей, серебро, украшения, иконы, железо, доспехи оружие и многое другое.

— Охрана?

— Четыре сотни конных впереди и по бокам, — отчитался Семён. — Пехота колоннами по пять человек. Между ними телеги. Григорий велел расставить лучников через каждые десять повозок на случай засады.

— Молодец, — сказал я. — Хорошо поработал.

Семен кивнул и вместе мы спустились во двор.

Там уже творился организованный хаос. Ратмир орал на нерасторопных холопов, которые пытались впрячь лошадь задом наперёд. Григорий стоял посреди всего этого месива, скрестив руки на груди, с видом человека, который видел и не такое.

— Отец, — окликнул я его.

Он обернулся, и я заметил лёгкую усмешку в уголках губ.

— Готов к долгой дороге, сын?

— Как никогда, — ответил я с улыбкой. — Ты как?

Григорий поморщился и потёр поясницу.

— Спина что-то совсем разладилась. Старость не радость.

— Может, в повозке поедешь? — предложил я, заранее зная ответ.

— Ага, щас, — фыркнул отец. — Чтоб все решили, что я в гроб ложусь? Нет уж, в седле доеду, а там видно будет.

Я хотел было возразить, но Григорий упрямством мог посоперничать с ослом. Поэтому я не стал понапрасну тратить время.

Только к полудню колонна наконец выстроилась. После чего я отправил слуг сказать Великой княгине, что мы готовы к выезду. Вскоре она вышла и ей помогли сесть на белоснежную кобылу. В телегу она переберётся, когда покинет окрестности Великого Новгорода, а пока её будет видно со стен, все должны видеть… особенно местные жители, кто уезжает победителем.

Её тут же окружила свита рынд в начищенных доспехах. Сама она была одета в дорожный кафтан тёмно-синего цвета с меховой оторочкой, волосы спрятаны под платок.

В какой-то момент наши взгляды встретились, и она по-доброму улыбнулась мне. В этой улыбке я не видел обиды, и подумал, что был услышан. Но так ли это только время покажет… вернее, дорога до Москвы.

— Три недели до Нижнего, не меньше, — проворчал Андрей Федорович. — С таким обозом и того дольше выйдет. А у меня спина болит, поясница ноет. Совсем старый стал, Дмитрий.

— Андрей Фёдорович, — усмехнулся я, — ты же сам вчера говорил, что в седле и помрёшь, но в телеге не поедешь.

— Говорил, — согласился Бледный. — Но это не значит, что мне нравится трястись по кочкам.

Я уже понял, что это был последний поход князя Бледного и, скорее всего, Григория. Годы брали своё, но гордость…

Я кивнул тестю, глядя на вытянувшуюся впереди колонну. Нас вышли провожать Пронский и Холмский. Иона прочёл молитву и пожелал нам удачного пути.

До вечера мы прошли не больше десяти вёрст. Темп был, мягко говоря, черепашьим. И когда начало темнеть я отдал приказ становиться на ночлег. Семён выбрал место на небольшой возвышенности у опушки. Пока ставили шатры, я объехал периметр, проверяя посты. Григорий уже расставил дозорных с хорошим обзором и возможностью быстро дать сигнал тревоги.

Ночь прошла спокойно, а утром мы снова двинулись в путь. На второй день мы прошли около двадцати вёрст, но уже тогда я знал, что скоро начнётся дождь. И так и произошло: на третий день небо затянулось тучами. Сначала это были лёгкие облака, но к полудню они потемнели и нависли над нами.

— Дождь будет, — сказал Григорий и так очевидный факт. — И не какой-нибудь грибной, а настоящий ливень.

К сожалению, его слова оказались верны. Хотя я, признаться честно, надеялся именно на лёгкий дождик.

Не прошло и часа, как первые капли застучали по головам. А ещё через несколько минут небо словно прорвало. Вода хлынула потоками, превращая дорогу в месиво из грязи и луж.

— Семен, Ратмир, останавливаемся, — крикнул я, вытирая лицо рукавом. — Семён, ищи место для лагеря! Возвышенность, подальше от низин!

Семён умчался вперёд, а Ратмир развернул коня и поехал вдоль колонны отдавать приказы.

Семён вернулся минут через десять, насквозь промокший, в принципе, как и мы все.

— Нашёл! — сказал он. — Впереди, у лесной опушки. Возвышенность, земля там покрепче.

— Веди передний обоз туда, — сказал я, и Семен, кивнув, ускакал вперед.

— Ба-бах! — раздался грохот грома. Да такой громкий, что я невольно вздрогнул.

Меньше чем за час мы развернули целый палаточный городок. Сотни людей под проливным дождём натягивали холстины, вбивали колья, разводили костры под навесами. Я сам помогал ставить шатёр для Марии Борисовны, потому как её слуги не справлялись с этим. Позже мне пришли на помощь курмышские воины, и вместе мы закончили за несколько минут.

Сразу же переключились на мой шатёр, который поставили чуть в отдалении от Марии Борисовны. И когда наконец всё было готово, я зашёл в него, стянул с себя мокрый кафтан и рухнул на охапку сена, служившую подстилкой. Григорий появился следом, не менее промокший.

— Дождь, сука, — выругался он, отжимая бороду. — Два дня будет лить, не меньше.

— Откуда знаешь? — спросил я, доставая себе сухую одежду.

— Чую, — ответил отец и на этом всё.

Удивительно, но он оказался прав. Дождь лил почти двое суток без перерыва. Дороги превратились в реки из грязи. Стало очевидно, что даже после того, как ливень прекратится, придётся ждать ещё минимум сутки, пока земля хоть немного подсохнет.

На второй день вынужденной стоянки, когда всем осточертело киснуть по шатрам, я решил размяться. Дождь тогда немного стих, превратившись в неприятную морось.

— Григорий! Ратмир! — позвал я. — Выходите, потренируемся!

Отец вылез из своего шатра с недовольным видом, но взял деревянный тренировочный меч без возражений. Ратмир появился следом, молча крутя свой меч в руке.

— Сынок, а ты совсем в себя поверил, — усмехнулся Григорий. — Двоих вызывать на поединок. Я ведь не твои холопы. Сам учил тебя как саблю правильно держать.

— Ну вот и докажи обратное, — ответил я.

Мгновенно собралась толпа зевак из дружинников, которым тоже нечего было делать.

Поединок начался в шутливой форме.

Григорий пошёл напрямую, замах сверху (классика). Я принял удар на скрещённые деревянные мечи, ушел перекатом влево. Одновременно подсекаю отцу ногу, но Григорий успевает отпрыгнуть.

— Ишь, что удумал, — усмехнулся Григорий.

В ту же секунду Ратмир атакует с фланга, используя короткие резкие выпады. Он действовал быстрее Григория, но я знал, что в таком темпе его надолго не хватит.

Тогда я заученными движениями парирую клинок на нисходящей дуге, переводя вес противника вперёд, после чего наношу контрудар в открывшийся бок. И деревяшка бьёт по кольчуге.

Ратмир отскочил и скривился, получив удар. Но сдаваться он не собирался, и вместе с Григорием они нападают на меня с двух сторон.

Тогда я ухожу в глухую оборону и работаю ногами. Перестановка вправо, шаг назад, перенос веса на переднюю ногу и мгновенный выпад. Толпа гудит от восторга, когда я обманным финтом заставляю Григория и Ратмира столкнуться плечами.

В какой-то момент я замечаю, что Ратмир чуть опускает руку после удара, и серией быстрых ударов слева-направо, потом обратно восьмёркой выбиваю клинок из его руки. Оставшись один на один с Григорием, провожу комбинацию: шаг внутрь, захват запястья, подножка. Укладываю Григория на мокрую траву, приставив деревяшку к горлу.

Григорий лежит на спине, тяжело дышит и… смеётся.

— Вот, паршивец, — выдыхает он. — Когда успел так вырасти?

Толпа ревёт. Тесть подходит и хлопает меня по плечу, кто-то поздравляет Григория с «достойной сменой». Я протягиваю отцу руку и помогаю ему подняться.

В этот момент я замечаю в толпе зрителей Марию Борисовну. Укутанная в плащ, она стоит чуть поодаль и смотрит на меня с выражением то ли восхищения, то ли досады, то ли всё вместе.

Потом она разворачивается и уходит, не сказав ни слова.

Со дня нашего выезда из Новгорода Мария Борисовна ведёт себя так, словно того ночного разговора никогда не было. Она снова обсуждает дела, обменивается колкостями за общим столом, и я замечаю, что между нами восстанавливается дружеская атмосфера, которая была до этих странных ночных визитов.

— «Может, она правда отпустила? Или просто решила выждать?» — пытался понять я. Но чёткого ответа я не знал и предпочитал не гадать, радуясь тому, что всё улеглось.

На шестой день, из которых двое суток ушли на ожидание, караван наконец снялся с места. Дороги подсохли достаточно, чтобы телеги не тонули, и колонна вытянулась по тракту в сторону Москвы.

Я ехал во главе колонны, вдыхая свежий воздух. Пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то ещё — свободой, что ли. Впереди был долгий путь, но я впервые за много дней ловил себя на мысли, что начинаю высчитывать, сколько времени нужно, чтобы добраться до дома.

Иногда мы проводили вечера в большом шатре Великой княгини. А с приближением к Москве это вообще, можно сказать, стало нашей традицией. За столом обычно собирался наш тесный круг. Я, Мария Борисовна, мой тесть Андрей Фёдорович Бледный и Григорий.

Слуги накрывали стол, похлёбка, жареное мясо, свежий хлеб, квас в глиняных кувшинах.

— Поверите ли, — говорил Бледный, разрумянившийся от кубка старого меда, в очередной раз разведя руки в стороны, — вытаскиваю я её, а она в два локтя! Чешуя, во, –сводит он большой и указательный пальцы, образуя круг, — глаза, как пуговицы у заморского купца. Думал, лодку перевернёт…

Григорий в это время молча резал ножом кусок запечённой лосятины. Его эти рыбацкие истории не интересовали. Он лишь изредка поднимал взгляд от тарелки, кивал, признавая сам факт шума, и продолжал жевать. Для него рыба была едой, а не поводом для героических рассказов.

Мария Борисовна, сидевшая напротив тестя, прищурилась.

— Андрей Фёдорович… помнится, в прошлый раз, когда мы ужинали под Торжком, эта рыбина едва до вашего локтя дотягивала. А сейчас, судя по размаху рук, она уже с добрую версту длиной? Ты её по частям вытаскивал или она сама в лодку запрыгнула, осознав масштаб твоего величия?

В шатре грянул хохот. Даже мой суровый родитель позволил себе мимолётную ухмылку. Тесть ничуть не обиделся, лишь махнул рукой и потянулся за добавкой.

— Ох, княгиня-матушка! — вытирая слёзы, проговорил он. — Вы меня совсем припёрли! Ладно, ладно, виноват. Может, и приукрасил маленько. Но кабан-то был, это точно!

— Не сомневаюсь, — усмехнулась Мария Борисовна.

Я тоже рассмеялся. В эти мгновения, когда мы сидели в шатре, окружённые привычными лицами, казалось, что всё в порядке. Мария Борисовна шутила, обсуждала дела, спрашивала нашего мнения по хозяйственным вопросам.

Иногда она приглашала меня ехать рядом с её возком или даже пересесть внутрь. Там всегда была служанка, так что рамки приличий всегда соблюдались.

Я спешивался, передавал повод одному из рынд и забирался в просторный возок.

— Мне нужно твое мнение по нескольким вопросам.

— Я весь внимание, — сказал я.

— Что делать с добытым в Новгороде? — однажды спросила она.

— Мария Борисовна, помни старую истину…

— Какую?

— Хочешь мира — готовься к войне.

Она замолчала, переваривая фразу, и в её глазах промелькнуло понимание.

— Балтийский пролив теперь наш, — произнесла я. — Торговля теперь пойдёт по-иному. Можно подумать о закупке хорошего железа у ганзейцев.

— Кто о чём, а Строганов о своём железе, — усмехнулась она.

— Мои пушки тебе победу принесли, — сказал я.

— Тут ты прав.

Разговор плавно перетёк на пушки и, узнав сколько я смогу их отлить к следующей весне, она спросила.

— За сколько ты готов уступить мне новые орудия, Дмитрий? Я ведь понимаю, что та цена, по которой ты отдавал их в прошлом году, была невыгодна тебе.

Я не стал её в этом разубеждать, и быстро прикинул в уме расходы на углежогов, на литейщиков… да вообще расходы на этот поход, которые я очень надеялся возместить за счёт казны. Но пока к этому вопросу возвращаться было рано.

— Если добавишь семьдесят рублей к прошлой цене, это будет справедливо, — сказал я. — Прошлое орудие ушло за сто, теперь будет сто семьдесят.

Мария Борисовна нахмурилась, видимо в уме прикидывая нагрузку на казну. Сто семьдесят рублей за пушку, это было не так уж и много. Учитывая, что за бронзовую, отдавали в два, а то и в три раза больше. И не стоит забывать, что пока что они были не чета моим рысям.

— Согласна, — после продолжительной паузы сказала она. — Уж лучше я заплачу тебе, чем буду платить кровью своих воинов под стенами чужих крепостей.

— Это мудрые слова, — сказал я поклонившись.

После этого я покинул возок Великой княгини.

Тем же вечером у меня произошел неприятный разговор с тестем.

— Что происходит между тобой и Великой княгиней, зять? — спросил он.

— Ничего, — спокойно ответил я.

Бледный нахмурился.

— Не наделал бы ты глупостей, Дмитрий. Алёна моя дочь, и если я узнаю, что ты…

— Андрей Фёдорович, — я перебил его, положив руку на плечо. — Заверяю тебя, что ничего нет и не будет. Моё сердце дома, в Курмыше.

Он долго всматривался в моё лицо, пытаясь отыскать там тень лжи. По его бровям было видно, что поверил он мне лишь наполовину, но развивать тему не стал.

— Надеюсь, ты говоришь правду, Дмитрий, — сказал он. — Ради тебя самого.

Больше мы не возвращались к этому вопросу, но сам факт, что он произошёл, заставил подумать, как дистанцироваться от Великой княгини. Вот только ничего стоящего не придумал.

Наконец дозорные принесли долгожданную весть, что до Москвы остался всего один переход.

Стоило кому-то сказать, что узнаёт эти места и что мы почти дома, как новость разнеслась по колонне мгновенно. Люди сразу оживились, заговорили громче, даже зашагали бодрее.

Да что уж говорить, я сам ощутил радость от того, что скоро увижу Алёну и окажусь дома.

Вечером в моем шатре было тихо. Было решено встать на стоянку пораньше, чтобы завтра пораньше встать и к полудню быть в Москве.

В этот момент в шатёр зашёл Микита.

— Дмитрий Григорьевич, подкрепиться желаешь? — он выставил на стол миску густой похлёбки с кусками жирного мяса.

— Спасибо, Микита, — поднялся я со совей лежанки.

— Рад стараться, господин, — он поклонился и юркнул за полог.

Я ел с аппетитом. Еда казалась на удивление вкусной. Мы даже перекинулись с Микитой парой шуток, когда он забирал пустую посуду.

И стоило мне попытаться подняться, чтобы сходить до ветру перед сном, как я чуть не упал.

Сначала я списал это на усталость. Поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд, но стало только хуже.

Желудок внезапно скрутило такой резкой судорогой, что я невольно сложился пополам. И следом за ней пришла боль, расползающаяся от поясницы к лопаткам.

— Что за… — прохрипел я, пытаясь вдохнуть.

Легкие отказывались работать и каждый вдох давался с неимоверным усилием.

Шатёр резко кренился вправо. Я попытался встать, опрокинув скамью, которая с грохотом повалилась на землю.

— «Отравили…» — осознание ударило в мозг.

Я рванулся к выходу на четвереньках и вывалился наружу. У самого входа стоял дозорный, он вздрогнул, увидев меня в таком состоянии.

Я вцепился ему в ногу. Воин выронил копье и тут же попытался меня поднять, тогда же меня вывернуло наизнанку.

— Фёдора… Матвея… — мой голос превратился в сиплый хрип. — Быстро… Меня… отравили…

Сознание угасало и даже боль отходила на второй план. Сердце почти не билось, а перед глазами, замелькали лица. Алёна, улыбающаяся у окна. Анфиса, тянущая ко мне ручонки. Серьёзное лицо Григория. Даже лукавый взгляд Марии Борисовны…

Последняя мысль была наполнена обидной.

— «Какой же я идиот. Расслабился…» — и тьма накрыла меня раньше, чем я услышал топот бегущих ног.