Глава 14

Я почти ничего не помнил. Сознание возвращалось урывками, но наконец-то мне стало легче. И я смог, хоть и с трудом, разлепить веки.

— «Комната… я ж вроде в шатре был», — подумал я и, слегка повернув голову увидел небольшое окно, деревянный потолок.

В этот момент перед глазами возникло обеспокоенное лицо Федора, а через несколько секунд рядом с ним появился Матвей.

— Очнулся… — с облегчением в голосе произнёс Фёдор. — Матвей, давай воду. Понемногу только.

К моим губам прикоснулся край деревянной кружки. Я сделал глоток. Жидкость отдавала солью и жженой березой.

— Вы… — прохрипел я. — Что вы делали?

— Всё, как ты учил, Дмитрий Григорьевич, — быстро ответил Матвей. — Как только мы прибежали на крики, то стражник передал нам твои слова об отравлении. Мы сразу затащили тебя в шатёр и влили в тебя два кувшина теплой воды с солью и древесным углем. Ты был в беспамятстве, и нам насилу пришлось вызвать рвоту. Так делали пока вода чистой не пошла.

Фёдор кивнул, продолжил.

— Потом давали уголь. Толкли его в порошок, смешивали с водой и вливали в рот по ложке. Ты почти не глотал, но мы старалисьЕго тебе давали каждые два часа, всю первую ночь.

— Ну, клистиры ставили, — добавил Матвей без тени смущения. — Ты уж прости за бесчестье, но ты сам говорил, что если яд ушел в нутро, надо вымывать снизу. Солевые растворы наводили, чтобы очистить кишечник.

Я прикрыл глаза, чувствуя искреннюю благодарность.

— Сколько я пролежал в таком состоянии? И главное, где я?

— Почитай пятый день пошёл, Дмитрий Григорьевич. На третий день Великая княгиня велела тебя в свой возок перенести, и с охраной и тремя телегами, на которые нас посадили, мы приехали в Кремль.

— Ясно, — сказал я. — Чем ещё лечили? Горячка была?

— Да, была, — ответил Матвей. — Жар то поднимался, то падал, да так сильно, что тебя трясло. Мы обкладывали тебя мокрыми тряпками, когда жар был, и грели, когда холод.

— А ещё мы давали тебе пить, — добавил Фёдор. — Очень много. Травяные отвары, ромашку, мяту, зверобой. Всё, что могло помочь вывести яд через мочу. И молоком, как только в Кремль приехали, начали поить. Ты сам говорил, что оно связывает некоторые яды.

— Боль была сильной, — тут же продолжил Матвей. — Ты метался во сне, стонал, и мы не знали, как её унять. Дали конопляный взвар, но боялись переборщить. Ты и так едва дышал.

— Правильно… боялись, — сказал я. — Там есть вещества, что при отравлении опасны.

Фёдор кивнул.

— Мы хотели помочь, учитель. Хотели облегчить твою муку. Было очень тяжело смотреть на тебя в таком состоянии.

— Спасли, и слава Богу, — сказал я. — Но на будущее имейте в виду, что конопляный взвар при смешении с ядом мог, наоборот, меня к Господу Богу отправить.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату буквально влетела Мария Борисовна. Она бросилась к кровати, оттолкнув Матвея в сторону.

— Дима… — выдохнула она, падая на край постели. Она погладила меня по лицу, словно проверяя не мерещится ли ей это. — Слава Богу.

Я попытался улыбнуться, но мышцы лица слушались плохо. За спиной Марии раздались шаги. Там оказались Григорий и Семён. Оба остановились в изножье кровати и улыбнулись. Также я заметил, как рядом с Великой княгиней оказался князь Бледный. Он проводил взглядом руку Марии Борисовны, сказал.

— Да уж… напугал ты нас, зятек. Мы уж думали, всё.

— Не дождетесь, — прохрипел я, чувствуя, как усталость берёт своё. — Кто… кто это сделал?

Григорий переглянулся с Семёном.

— Спи, сын, — произнес Григорий. — Мы всё уладили. Враг наказан. Тебе сейчас силы нужны.

Я был слишком слаб, чтобы спорить. Поэтому вскоре начал проваливаться обратно в сон, но краем уха успел услышать, как Мария Борисовна шепчет Фёдору:

— Я довольна тобой. Вскоре я вызову тебя, и мы поговорим о твоей награде.

— «О, как, — подумал я. — Кажется Мария Борисовна ставила условия… хотя нет, скорее всего ультиматум. И как часто бывает, не справился — голова с плеч, справился –честь и уважение».

POV

Несколько часов после отравления.

Микита сидел связанный у большого толстого дерева, к тому времени его лицо превратилось в сплошной синяк, а изо рта капала слюна пополам с кровью.

Семён неспешно протирал лезвие ножа о чистую тряпицу.

— Я… я ничего не знаю! — истошно закричал холоп, когда сотник сделал ложный выпад в сторону его ребер. — Христом Богом клянусь! Я только похлебку нес! Я её из общего котла набирал!

— Брешешь, собака, — прорычал Семён. — Никто из того котла больше не отравился. А значит, это сделал ты! Говори, сучий потрах, кто приказал отравить Дмитрия? Где отрава лежит?

В этот момент у ним подошёл Лева.

— Отец, — обратился он. — Мы обыскали все его вещи. И нашли это… — показал он на свет кулёк.

Это была последняя попытка разговорить Микиту, и кулька на самом деле никакого не находили.

— ЭТО НЕ МОЁ! НЕ МОЁ… Господи Боже, это не моё. Да если бы я знал, что там отрава, сам бы съел всё, но Дмитрия бы… аааа, простите меня… Но я не виноват. Не брал я греха на душу.

Семен отошёл к Леве, так, чтобы Микита их не слышал, уточнил, и тот подтвердил, что ничего он не нашёл.

Семен кивнул и посмотрел на Григория. Немного подумав, Григорий сел напротив Микиты, спросил.

— Кто к котлу подходил, может, отворачивался ты?

— Не видеееел я… — закричал Микита, и Семен снова дёрнулся и воткнул кинжал в ствол дерева, рядом с ухом связанного холопа.

Григорий посмотрел на Микиту.

— Хватит с него, — сказал он. — Пусть Матвей или Федор, как будет время, займутся им. Но пока не поймём, кто отравил моего сына, этого держать под охраной и связанным.

— Сделаю, — сказал Лёва. — Кстати, мы уже проверили остатки. Кинули собакам, подохли в муках. Как мы и думали, отравлена была похлебка.

Семён тем временем кивнул страже, приказывая отвязать пленника. И пошли к костру, за которым сидели Курмышские воины. Григорий и Семен всех знал. Все они служили ещё Ратибору, и в верности никого из них не сомневались.

— Так, — сказал Семен, — давайте вместе вспоминать все, что происходило с вами, после того, как мы встали лагерем.

Начались рассказы, уточняющие вопросы, и наконец-то появилась ниточка.

— Так к костру погреться подходил костромской боярин, — вполголоса сказал один из них. — Просил отхлебнуть, мол, голоден с дороги. Я сам ему миску подавал.

Григорий и Семен переглянулись. Это уже было хоть что-то. Тут же отправились искать этого боярина. Палаточный город был большим, и найти одного конкретного человека оказалось не так-то и легко. Но возможно. Когда нашли опушку, где остановился костромской полк, к ним прибежал воин.

— Господин, нашли его, — и опустил голову.

— Нашли его? — обрадовался Семен.

— Да, нашли, — ответил воин. — В его же небольшом шатре. Вот только говорить он уже ни с кем не будет.

Они быстрым шагом пересекли палаточный городок и вошли в шатёр боярина. Труп лежал на кровати. Вся постель пропиталась кровью, хозяин вскрыл себе вены на обеих руках. На столе горела свеча, рядом с которой лежал свёрнутый пергамент.

Григорий подошел к столу, взял послание. Семён встал позади, заглядывая через плечо.

— Прости меня, Господи, ибо я согрешил и не могу продолжать жить. Меня словно околдовали…

Проигрался я в кости князю Бледному подчистую. Жизнь моя теперь ничего не стоит. Князь велел отработать долг, и извести зятя его, Строганова. Говорит, слишком много власти забрал щенок. Прости меня, Господи, за грех этот…'

Григорий медленно опустил бумагу.

— Что думаешь? — прищурился Семён.

— Думаю, что кто-то считает нас полными кретинами, — прошипел Григорий. — Бледный не играет в кости. Считает себя выше этих игрищ… Да и в Митьке души не чает. Зятек ему золотые горы сулит и прикрытие при дворе. Убить его сейчас для Бледного всё равно что самому себе яйца отрезать.

— Значит подставить пытаются, — немного подумав сказал Семен. — Убрать твоего сына и Бледного. Ведь если это письмо попадёт к Марии Борисовне, она разбираться не станет. — Он посмотрел на друга. — Что думаешь делать?

Григорий ничего не ответил. Он просто поднес край пергамента к пламени свечи. Огонь тут же схватил сухую бумагу. И оба молча смотрели, как фальшивое признание превращается в пепел.

— Никакого письма не было, — сказал Григорий.

Семён молча кивнул.

POV

Мария Борисовна.

Мария Борисовна два дня надеялась, что Дмитрий придёт в себя. В Москве её уже ждали… всё было готово к их триумфальному возвращению. Но оставить Дмитрия, которого она любила всем сердцем, не могла. Она боялась, что враги снова нанесут удар, пока он в таком состоянии. А то, что завистников у Строганова было много, и так понятно.

Поэтому она приказала привести Федора, которого расспросила о состоянии его господина. И его слова сильно не понравились ей.

— Слушай сюда! — прошипела она и вскочила со стула. — Если Строганов не выживет, ты умрёшь в тот же день! Понял?

— Да, госпожа, — чуть ли не до пола поклонился Федор, и она продолжила. — Если же справишься, и Дмитрий Григорьевич выживет, то получишь дворянство.

Мария Борисовна понимала, что это очень высокая награда для простолюдина, но она думала, что Фёдор будет готов сделать всё возможное и невозможное, чтобы сохранить свою любимому жизнь, да ещё и в дворяне выбиться.

На третий день она приняла решение отправляться в Москву. Но не одна, а вместе с Дмитрием. Поэтому она приказала перенести его в свой возок. До Москвы оставалось ехать меньше шести часов, однако Федор просил ехать медленнее, чтобы не растрясти его учителя, поэтому дорога заняла все девять.

Весь путь голова Дмитрия лежала на её коленях, и несмотря на то, что в возке находились её служанка и Федор, она гладила его по волосам.

Один раз, когда Дмитрия особенно сильно тряхнуло на ухабе и он застонал, Мария тут же наклонилась, приложила прохладную ладонь к его лбу.

— Терпи, — прошептала она. — Скоро будем в Москве. Там тебе станет легче. — После чего повернулась к служанке, прошипела. — Передай возничему, если ещё раз нас так тряханёт, я прикажу его выпороть!

— Да, госпожа. Передам.

Москва встретила колокольным звоном. Толпы горожан высыпали на улицы, кричали здравицы, кидали под копыта лошадей полевые цветы. Победители возвращались домой. А враг… Великий Новгород был покорен.

Мария Борисовна у ворот Кремля вышла и обратилась к собравшимся. Поблагодарив за веру в неё и за помощь в отмщении убийцам её мужа, пообещала, как только её воины дойдут до Девичьего поля, устроить пир. Но не только им, но и верным людям Москвы.

Во дворце её встретили дети, нянечка несла на руках Тимофея.

— Мама! Мама! — первым к матери подбежал Иван. — Я скучал по тебе!

— И я тоже, — обняла она сына, после чего позвала дочерей, обняв и их тоже.

На это всё с радостью смотрел митрополит Филипп, однако, когда воины вынесли из возка бессознательное тело Строганова, он нахмурился.

Спустя час Мария Борисовна сама распахнула двери и вошла в покои, где положили Строганова. Рядом суетился Федор. Она сбросила тяжелую накидку на сундук. Целый час она принимала официальные поздравления от духовенства и московской знати.

И следом за ней просочился Иван.

— Матушка, а что с воеводой? — спросил юный Великий князь. — Почему он лежит? Его ранили в бою?

Мария Борисовна подошла к кровати, поправила одеяло, хотя в этом не было никакой нужды. Она посмотрела на сына.

— Воевода Строганов пострадал за нас, Иван, — с явным расчетом произнесла она. — Злые люди, позарившись на нашу законную власть, пытались извести его подлым ядом. Потому что знают, пока такие верные люди стоят щитом перед нашим престолом, врагам не пробиться.

На шестой день перед глазами перестало всё плыть. Но о полном выздоровлении говорить пока было рано.

Словно поджидая, когда я открою глаза, дверь открылась, и я увидел Григория. Он вошёл вместе с Семеном и, прикрыв за собой створку, остановились у кровати. Оба смотрели на меня с каким-то странным выражением.

— Очухался? — спросил Григорий.

Я кивнул, и быстро понял, что пока мне рано делать такие движения. В глазах тут же помутнело.

— Более-менее, — прохрипел я. — Давайте к делу. Кто меня отравил?

Григорий переглянулся с Семёном. Потом подошёл ближе, присел на край кровати. Семён же остался стоять.

— Нам нужно поговорить, — произнёс Григорий. — О том, что случилось.

Я приподнялся на локтях.

— Говорите.

Семён шагнул вперёд.

— Яд был в похлёбке, — сказал он.

— Микита принёс тебе миску, — продолжил Григорий. — Мы его схватили сразу же. Думали, это он.

Я нахмурился.

— Думали?

— Микиту мы трясли знатно, — Григорий подался вперёд. — Но холоп оказался не приделах. Труслив до икоты, но чист. Отрава в котле была, но попала туда хитро. Боярин один, костромской, из полка, что с нами шёл, всё крутился у костра. Будто погреться хотел.

Сотник хмуро добавил.

— Нашли мы его, Дмитрий Григорьевич. Вскрыл он себе жилы, не дождался нашего прихода. А на столе… покаянная грамотка была. В ней он писал, что проигрался твоему тестю, князю Бледному, в кости до последней рубахи. И тот якобы велел ему тебя извести, мол, слишком много воли ты забрал, да и зять такой ему не по нраву стал.

Я серьёзно посмотрел на Григория и Семена.

— И где это письмо? — спросил я.

— Нет его больше, — ответил Григорий. — Я его в пламени свечи сжёг сразу, как прочёл. Ни к чему такие речи по лагерю пускать, даже если они ложные. Бледный в кости не играет, мы-то знаем.

Я прикрыл глаза, мысленно выругавшись.

— Зря вы так, — выдохнул я через силу. — Надо было сберечь. Нашли бы старые бумаги этого костромича, сравнили бы почерк. Уверен, писал это не он, а тот, кто его убил.

Григорий только плечами пожал.

— Мы Марии Борисовне сказали, что боярин сам решил тебя убрать, из зависти старой. Она поверила. Или сделала вид, что поверила.

Они пробыли у меня ещё немного, рассказывая новости, а когда ушли, на меня снова навалилась усталость. Я снова уснул.

Проснулся я от ощущения чьего-то присутствия. И оказался прав. На краю моей постели спала Мария Борисовна. На ней был повседневный наряд, поверх которого она укрылась платком.

Я пошевелился, и она мгновенно открыла глаза.

— Проснулся? — прошептала она и в ту же секунду подалась вперёд, положила руку мне на грудь, обнимая. — Слава Богу, Дима. Я уж думала, ты решил меня здесь одну оставить.

Она отстранилась так же быстро, как обняла, словно испугавшись собственной порывистости. Приложила руку к моему лбу, поправила выбившуюся прядь волос.

— Ты голоден? Наверняка голоден. Пять дней на одном взваре и этом противном угле…

— Есть немного, — признался я.

Мария Борисовна не стала звать служанку. Она сама вышла за дверь и через четверть часа вернулась вместе с девушкой, несшей поднос. В воздухе поплыл запах куриного супа. Мясо было нарезано мелко, почти в кашицу.

И я подумал, что наверняка Матвей проинструктировал поваров, как кормить отравленного.

— Я сам, Мария Борисовна, — пытаясь приподняться на локтях, сказал я.

— Сиди уж, воевода, — с лёгким лукавством улыбнулась она. — Сама накормлю. Не каждый день Великая княгиня с ложечки кормит, цени момент.

Она зачерпнула бульон, осторожно подула на него. Я попытался перехватить ложку. Но стоило мне вытянуть руку, как её накрыл такой тремор, что пальцы заходили ходуном и ложка едва не вылетела из пальцев.

— Видишь? — снова забирая ложку, сказала Мария. — Не упрямься… давай, открывай рот.

И она начала меня кормить. Медленно, терпеливо, вытирая капельки бульона с моего подбородка салфеткой. В каждом её движении чувствовалась забота… и сказать, что я был благодарен, ничего не сказать.

После еды меня разморило, и я снова провалился в небытие.

Утро началось странно. Я почувствовал тепло, и открыв глаза обнаружил, что Мария Борисовна лежит со мной под одним одеялом. Она спала на самом краю.

И тут я понял, что иду на поправку. Кровь прилила не только… к щекам. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего состояния. Это было чертовски неловко и в то же время… биологически правильно.

— О, — негромко произнесла Мария Борисовна, открывая глаза. Она не отодвинулась. Приподнялась на локте, глядя на меня сверху вниз, а в глазах заплясали бесенята. — Вижу, воевода, ты и впрямь здоров.

Я почувствовал, как жар заливает шею.

— Прошу прощения, Мария Борисовна. Это… это само как-то.

Она тихо рассмеялась.

— Не извиняйся. Я рада, что ты снова полон сил.

Она села на кровати, поправляя сорочку, и утренний свет, пробивавшийся сквозь слюдяное окно, услужливо очерчивал изгиб её груди. Она знала об этом. Я видел по её взгляду, что она всё прекрасно осознаёт.

— Дима, — начала она. — Я не прошу тебя бросать всё. И я… я не требую от тебя делить со мной постель каждую ночь, если ты этого так боишься. Мне просто хочется, чтобы ты был рядом. Чтобы в этом дворце был хоть один человек, которому я могу доверять без оглядки на грамоты и печати. Просто будь моей опорой. А остальное… остальное придёт само. Или не придёт, если ты так решишь.

Она говорила искренне, но я чувствовал, что это очередная ловушка. И пусть она предлагала мне близость без обязательств. Но она понимала, что долго сопротивляться такой близости, находясь в паре шагов от неё, будет сложно.

Её сорочка снова предательски натянулась на груди, когда она наклонилась ко мне, чтобы заглянуть в глаза.

— Мария… — начал я, подбирая слова. — Ты же сама понимаешь, что это не просто «спим в одной комнате». Ты ведь хочешь большего.

Она посмотрела мне в глаза.

— Да, — честно ответила она. — Хочу. Но я не буду тебя заставлять. Я не буду тебя уговаривать. Не буду угрожать. И не буду соблазнять.

Она помолчала.

— Но я хочу, чтобы ты знал. Что если ты вдруг передумаешь… я буду рядом.

Я сглотнул.

— Мария…

— Не говори ничего, — перебила она. — Просто знай.

Она поднялась, набросила платок и подошла к стене, увешенной тяжёлыми коврами. Откинув край одного из них, она толкнула незаметную панель.

— Отдыхай. Скоро придут твои лекари.

Мария Борисовна скользнула в тайный проход и исчезла, оставив меня наедине со своими мыслями.