Глава 15

На седьмой день я проснулся ощущая, что иду на поправку. Первым делом я вытянул перед лицом руки и обрадовался, увидев, что тремор заметно уменьшился.

Затем я прижал большой палец к запястью, считая удары. И пульс тоже был в норме.

В этот момент дверь открылась, и в палату вошёл Фёдор с чашей в руках. Увидев меня сидящим на постели, он просиял.

— Дмитрий Григорьевич! — радостно воскликнул он, подскакивая ближе. — Смотрю дела иду на лад!

Он уже вытягивал руки для осмотра, но я отмахнулся.

— Не мельтеши, Федя, — сказал я. — Сердце работает ровно, да и руки почти не трясутся. Лучше кушать давай, а то пахнет уж больно вкусно.

Фёдор замер, его губы растянулись в широкой улыбке. Перед тем как он протянул мне миску, в комнату вошёл Матвей и, когда тот поклонился, Федор продолжил.

— Ну ты же сам нас учил, Дмитрий Григорьевич, — мягко проговорил он. — Если бы я сейчас осмотр не провёл, ты бы мне потом первый же и попенял. Мол, «чему я тебя учил, остолопа, раз ты больного не приметил».

Я невольно усмехнулся. В чём-то он был прав…

— Ладно, твоя правда. И каков будет твой вердикт, лекарь? Какие твои следующие действия?

Фёдор на секунду задумался, его лицо приобрело серьёзное выражение. Он потёр подбородок, явно подражая моим собственным жестам.

— Ну… рекомендовал бы я тебе питьё обильное. Чтобы остатки дряни этой из крови вымыть. И отдых, конечно.

— А вставать мне уже можно?

Из-за плеча товарища выглянул Матвей, который задумался и подошёл ближе, вглядываясь в мои зрачки.

— А как ты себя чувствуешь, Дмитрий Григорьевич? Опиши честно. Голова кружится? В ушах шумит?

— В теле слабость, — признался я. — Но в голове ясно. И жрать хочется так, что беги за добавкой. Боюсь, мне этого будет мало.

Фёдор переглянулся с Матвеем и кивнул.

— Ну, если ещё немного… то можно, — осторожно начал Фёдор.

— А на прогулку? — спросил я. Мне не нужно было их разрешения, я уже сам всё для себя решил. Но хотелось, чтобы парни сами проявляли инициативу и учились брать ответственность. Хотяяя… учитывая, что их стараниями я не отправился на тот свет, этому они научились.

— Ну… — произнёс Федор, — маленько уже можно расхаживаться. — И тут же добавил. — Но только под моим присмотром, учитель.

Именно это я и хотел услышать.

Моя первая прогулка оказалась тем ещё испытанием. Стоило мне спустить ноги с кровати и коснуться ступнями пола, как я ощутил, насколько ватными у меня были ноги.

— Держись, Дмитрий Григорьевич, — Фёдор подставил плечо, и я вцепился в него.

Мы медленно, шаг за шагом, преодолевали расстояние до дверного проёма. Поначалу дело шло не очень. Я чувствовал себя столетним стариком, но упрямо переставлял конечности. Дойдя до косяка, я остановился.

По-хорошему надо было возвращаться назад, и отдохнув снова повторить попытку, но меня так взбесила моя слабость, что я из вредности решил выйти на улицу.

— Давай… на воздух, — произнёс я.

Не знаю сколько понадобилось времени, чтобы спуститься на улицу. Кремлёвский двор после осточертевших мне четырёх стен, казался мне чересчур контрастным. Я шёл, опираясь на Фёдора, и чувствовал на себе десятки взглядов.

Кто-то крестился, завидев меня, кто-то шептался, указывая пальцем на «воскресшего» воеводу. Раньше бы это меня взбесило, но сейчас было абсолютно наплевать.

Заприметив впереди пустую беседку, я указал на неё.

— Туда.

Когда я наконец опустился на скамью, облегчение было таким сильным, что я на мгновение прикрыл глаза.

— Ничего, Дмитрий Григорьевич, — ободряюще сказал Фёдор. — С каждым днём будет легче.

Я кивнул, прекрасно зная это, но всё равно слышать слова поддержки было приятно.

Черех двадцать минут меня там нашёл Григорий.

— А я тебя по всему Кремлю ищу, — проворчал он, упирая руки в бока. — А ты здесь, значит, прогуливаешься? Ишь, прыткий какой нашёлся. Пять дней назад в гробу одной ногой стоял, а нынче уже девок взглядом провожаешь.

Я посмотрел на отца и слабо улыбнулся… про девок он, конечно же, шутил.

— Пора вставать, отец. А то залежался я.

Григорий подошёл ближе, сел напротив и долго всматривался в моё лицо, и обняв меня спросил.

— Как ты на самом деле?

— Уже лучше. Теперь только время нужно, чтобы силы вернулись.

Отец кивнул, и мы несколько минут сидели молча.

— Мне надоело здесь торчать, — внезапно выдал он. — Давят стены на меня в этой Москве, Дима. Понимаю, что после произошедшего неправильно оставлять тебя здесь одного, но по большому счёту, я тебе помочь ничем кроме своей сабли не могу. Поэтому, прошу, позволь мне отправиться уже в Курмыш. Там у нас дел по горло…

Разговор на эту тему прошёл быстро. Мы оба понимали, что задерживать его здесь не имеет смысла. Разве что рядом с ним мне было спокойнее.

— Поезжай, отец. — Я ненадолго задумался. — Но Семёна я тебе не отдам. Не обессудь. Можешь Лёву забрать, ему в Курмыше сейчас сподручнее будет.

Григорий выставил ладонь, прерывая меня.

— Семёна я от тебя никогда не уберу. Потому что верю ему, как самому себе. Пускай остаётся.

За семь лет со дня моего попадания, Григорий сильно изменился. И стал сговорчивее, но всё равно оставался человеком дела.

Мы немного посидели в тишине, и я обратился к нему с просьбой.

— Как вернёшься домой, всё разузнай и сразу пиши письмо. И об Алёне позаботься. Ей сейчас спокойствие нужно. Про то, что меня отравили, не рассказывай, и в дружине вели всем помалкивать. Сам приеду всё расскажу, как время будет подходящее.

Григорий кивнул.

— Это само собой разумеющееся, Сын. Мог бы мне этого и не говорить.

На следующее утро Григорий уже был в седле.

«Рыси» остались в Кремле. Их передали под присмотр московским пушкарям. Порох тоже оставили здесь, в Курмыше его наварят ещё, я был в этом уверен.

Лёва запрыгнул в седло рядом с отцом. Рядом с Ратмиром в седле сидел Сева. Они заехали ко мне попрощаться перед походом домой.

Семен сказал Леве, чтобы приглядел за матерью, и вместе с письмом, что направит Григорий, послал и ему весточку.

После чего они отправились в путь. Разумеется, я отпускал домой не всех. На девичьем поле осталось семьдесят дружинников, которые сопроводят меня и долю добытого имущества в Великом Новгороде.

Днём я улёгся отдыхать, так как организм после утрешних событий, потребовал восстановления сил, и я быстро уснул в обнимку с подушкой. Проснулся я уже ближе к вечеру от тихого шёпота за дверью.

— Войдите, — выдохнул я, поправляя подушку.

В комнату гурьбой ввалились дети Марии Борисовны. Настя, Елена и юный Иван Иванович. Не хватало только крохи Тимофея. Дети поздоровались чинно, как и подобает их статусу, чему я невольно улыбнулся.

Я дёрнулся было встать, подчиняясь этикету, но Иван Иванович — маленький Великий князь, предостерегающе поднял руку.

— Не вставай, воевода Строганов. Нам известно, что ты ещё болеешь. Пожалей себя, а то маменька ругаться будет, — произнёс он с такой серьёзной миной, что я едва удержался от смеха.

— Благодарю за честь, — я склонил голову, послушно оставаясь на месте.

Иван кивнул, довольный собой, но тут вперёд выскочила Настя.

— А правда, что ты одолел сто человек одной рукой? — выпалила она.

Я рассмеялся, увидев, как Анна Борисовна прикрыла ладошкой рот. Она хотела что-то сказать старшенькой, но я покачал головой, как бы говоря, что всё в порядке. К Анастасии присоединилась Елена. Девочки тут же засыпали меня вопросами, перебивая друг друга.

— А как выглядят пушки?

— Они правда такие большие, как говорят?

— Нас не пускают их посмотреть, ты можешь приказать рындам, чтобы они сопроводили нас?

Иван тоже не остался в долгу.

— А можно мне пострелять из них?

Не успел я ответить, что-то типа… нужно разрешение его матери, как Елена продолжила расспросы.

— А ты ехал на лошади прямо до самого Новгорода?

Я поднял руки, призывая к тишине.

— Давайте по одному, — и начал свой рассказ.

Я старался рассказывать о войне, словно это была добрая сказка из тех, что рассказывают няньки у печи. Мне хотелось, чтобы у этих детей было как можно больше дней беззаботного детства.

Может, это и неправильно для будущего правителя и его сестёр, но сейчас я чувствовал, что так будет лучше.

Я плёл небылицы про храбрость, про смекалку, про то, как наши воины одним громом пушек обращают врагов в бегство.

— А наш батюшка… он тоже так воевал? — вдруг спросила Анастасия, и в комнате стало очень тихо.

Я посмотрел на неё. В памяти всплыл Иван Васильевич… что уж говорить, человек он был сложный, иногда пугающий, но без сомнения великий. И я решил соврать, приукрасить образ для его детей.

— Я не знал никого храбрее, чем ваш отец, — серьёзным тоном произнёс я. — Он был честным, добрым к своим и беспощадным к врагам Руси. То, что произошло, это великая утрата не только для меня, но и для всей земли Русской. И я даже представить не могу, как вам, его детям, сейчас тяжело приходится без его крепкого плеча.

Анна Борисовна, стоявшая всё это время у двери, молчала, но, когда я заговорил о покойном князе, она едва заметно улыбнулась и благодарно кивнула мне.

Дети ушли довольные, а Анна задержалась на пороге. Она поправила платок и посмотрела на меня.

— Мария очень переживала за тебя эти дни, — произнесла она. — Я такой её давно не видела… Она места себе не находила.

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, она закрыла за собой дверь, оставив меня одного.

На девятый день, рано утром, ко мне зашёл Семён и сообщил, что в полдень соберётся Боярская дума. Мария Борисовна желает моего присутствия.

— Ты уверен, что сможешь? — спросил он. — Может, сказать, что тебе поплохело? Ты же сам говорил, что споры будут серьёзные, из-за долей награбленного.

— Справлюсь, — ответил я. — Мария Борисовна прекрасно знает о моём состоянии. Но, видимо, там моя поддержка ей будет нужна.

Присмотревшись к своему отражению в хорошо начищенной медной пластине, заметил, насколько сильно осунулось моё лицо. Тот же кафтан мне стал на размер великоват. Но зато взгляд стал острее, и мне даже казалось — злее.

— Идти сможешь? — Семён придирчиво оправил на мне пояс.

— С Божьей помощью и твоим плечом, — я усмехнулся. — Главное, войти красиво. А там я уже присяду.

Когда створки распахнулись, в зале на мгновение повисла тишина. В Кремле быстро распространились слухи, что меня пытались убить. И желающих поставить мне свечку за упокой тут было полно.

Я прошёл вперёд, стараясь идти ровным шагом. Мне навстречу встал Алексей Шуйский. Я покачал ему головой, давая понять, что справлюсь сам, и он вернулся на место.

Сам он сидел по правую руку от великокняжеского места. К слову, он и сам выглядел паршиво. Но взгляд, вроде, трезвый.

Я опустился рядом с ним.

— Живой, значит, — пробормотал Алексей, не поворачивая головы.

— Мог бы хоть раз и навестить старого друга.

— Ага, друга, — скептичным тоном произнёс он. — Друзья, Дмитрий, не воруют бочонки с пивом, и не меняют их на квас.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — усмехнулся я.

— Кроме тебя, этого бы никто не посмел сделать, — сказал он, и я понял, что его воины не сдали меня.

— Видимо, ты сам что-то напутал. Или, — сделал я паузу, — татарам было мало их доли, вот они на твоё пиво и позарились.

Алексей хотел ещё что-то сказать, но в палату вошла Мария Борисовна, и мы все поднялись и поклонились ей. После чего она заняла трон находящейся на небольшом возвышении.

Она обвела зал взглядом, и наши взгляды на мгновение встретились. Она едва заметно кивнула мне, и я ответил тем же.

— Начнём, — произнесла она, и зал мгновенно затих.

Шуйский поднялся, держа в руках несколько свитков.

— Итак, господа бояре, подведём итоги похода на Великий Новгород.

Он развернул первый свиток, и цифры полились рекой, заставляя бояр подаваться вперёд, едва не вываливаясь с лавок.

— Трофеи. Захвачено: двадцать две тысячи мехов соболя, семь тысяч горностая, четыре тысячи куниц. Серебра в слитках — сто двадцать пудов. Золота — восемь пудов. Медной посуды, украшений, тканей и прочего имущества…

В зале послышался одобрительный гул.

— Пленные. Взято в плен шесть тысяч триста сорок человек. Из них, сто двадцать бояр и дворян, остальные — ратники и холопы. Половина пленных отправлена на поселение в приграничные земли. Остальные распределены по вотчинам бояр, участвовавших в походе.

Шуйский перевернул страницу.

— Выкуп от Ливонского ордена за пленных рыцарей, — он сделал паузу. — Получена первая часть, две тысячи пятьсот рублей серебром. Вторая часть в размере двух тысяч пятисот рублей должна поступить через два месяца.

Снова гул одобрения.

— Доля Большой Орды, — Шуйский поморщился, произнося эти слова. — Согласно договору с ханом Ахматом, отправлено двадцать телег с имуществом.

Я внимательно слушал, заметив, что Шуйский избегает произносить суммы насколько мы обогатились в рублях. Но раз Мария Борисовна не спрашивает, этот вопрос согласован.

— Новые земли, — продолжил Шуйский. — К Московскому княжеству присоединены все новгородские вотчины на западе до реки Луги, на севере до Ладожского озера, на востоке до Белого моря.Общая площадь присоединённых земель оценивается в двести тысяч квадратных вёрст (от авторов: знаем, что так не говорили, поэтому просим не заострять на этом внимания.)

Зал взорвался. Бояре заговорили все разом, перебивая друг друга.

Описи земель… погосты, волости, рыбные ловли на Ильмене. Десятки тысяч голов скота, кони, пленные… Пирог был не просто большим, он был необъятным. И каждых из присутствующих хотел оторвать свой кусок и пожирнее.

Мария Борисовна подняла руку, требуя тишины, и шум постепенно стих.

— Подробные карты новых земель будут составлены в течение месяца, — произнесла она. — А сейчас перейдём к распределению наград.

Она кивнула дьяку, стоявшему сбоку. Дьяк Степан выступил вперёд и развернул длинный свиток с большой красной печатью.

— Боярину Дмитрию Григорьевичу Строганову, — голос дьяка звучал торжественно, — за славную победу над Великим Новгородом, за верность незыблемую и мужество в ратных делах… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — … жалуются земли в уезде Владимирском, со всеми сёлами, лесами и водами. А именно, село Холуй с пятьюдесятью дворами, деревня Мстёра с тридцатью дворами, деревня Палех с двадцатью дворами. Общее количество крестьянских душ — четыреста пятьдесят.

По палате пронёсся коллективный вздох, переходящий в ропот. Владимирские земли, это не дикая степь, это почти самый центр, и места там сытые, да ещё и к Курмышу поближе.

— Также даруются льготы торговые на беспошлинный провоз товаров курмышских через три московские заставы: Тверскую, Коломенскую и Рязанскую.

Бояре заворочались, послышались смешки, прикрытые ладонями, и злые шепотки.

— И в знак особого доверия, — дьяк выдержал паузу, — грамота отдельная, дающая право чеканить свою меру при расчётах с казной!

Это была огромная привилегия. Фактически, я получал возможность немного «корректировать» вес товаров в свою пользу, и казна не могла мне отказать. А право на свою меру… это же фактически признание моей автономии в делах ремесленных.

Я почувствовал, как на меня направлены все взгляды. В основном, завистливые и злые.

Я аккуратно поднялся, и поклонился Марии Борисовне.

— Благодарю, Великая княгиня, за твою милость. Буду служить верой и правдой.

— Садись, боярин Строганов, — кивнула она. — Тебе ещё рано долго стоять.

Я ещё раз поклонился и опустился обратно на скамью.

Дьяк продолжил зачитывать награды.

— Князю Даниилу Дмитриевичу Холмскому, — хоть его и не было, но объявить на Боярской думе требовали традиции. Думаю, сегодня же к нему отправится гонец с грамотой. — За блестящий манёвр на Шелони и взятие вечевой башни, жалуются обширные вотчины в Тверском рубеже. Село Бронницы с восьмьюдесятью дворами, деревни Раменское и Жуковка с общим количеством душ шестьсот пятьдесят. Также князю Холмскому даруется право «кормления» с богатого Торжка на три года и право на взимание пошлины с речной переправы через Москву-реку в Коломне.

К этому добавлялись два пуда чистого новгородского серебра и сорок породистых жеребцов из конфискованных боярских табунов.

— «Не поняяял… — подумал я. — А меня что… только что обделили? Воеводой был я, а Холмский получил больше⁈ Хотя… чего удивляться, он князь и в его крови отметились предки Рюрика».

Только потом я понял, что на самом деле меня не обделили. И торговые льготы вместе с чеканкой меры переплёвывали всё остальное.

— Князь Иван Юрьевич Пронский, — продолжил дьяк, — за верную службу, назначен наместником Великого Новгорода. Также ему даруются земли в Переяславском уезде. Село Берендеево с шестьюдесятью дворами, деревня Купанское с тридцатью дворами. Общее количество душ — четыреста двадцать. Также князю Пронскому выделяется из казны тысяча рублей на обустройство наместнического двора в Новгороде.

Дошла очередь до князя Бледного, и честно, я прослушал о чём там шла речь. Но судя по лицу тестя, его тоже не обделили.

Дальше пошли более мелкие награды.

Боярину Василию Сабурову отходят три поместья под Волоколамском и право на сбор десятины с вощаных складов в течение года.Князь Иван Фёдорович Сугорский получил в награду два села под Дмитровом и тысячу рублей из захваченной казны Борецких. Ему же передали право надзора за переправами через Волгу у Твери. Фёдор Давыдович Палецкий, отличившийся при зачистке детинца, был пожалован землями в Костромском уезде и пятью сотнями новгородских холопов-ремесленников для обустройства своих поместий.

Если бы мне отдали земли рядом с Костромой, я, наверное, отказался бы от них. Уверен, город хороший, но мне во всём, что было с ним связано, просто не везло.

Когда дьяк закончил зачитывать список, в зале повисла тишина. Все переваривали услышанное, прикидывали, кто сколько получил, кто в выигрыше, а кто в проигрыше.

И тут поднялся князь Ощера…