Глава 3

Ответ от Веча не пришёл ни вечером, ни глубокой ночью.

И утром я отдал приказ продолжить рушить стену. Двадцать орудий подкатили к краю обустроенных позиций. Я присел на поваленное бревно, и наблюдал за слаженной работой людей Ратмира.

Нога беспокоила меня, и появилось небольшое воспаление, которое напомнило мне, что я всего лишь человек и никаких сверхспособностей у меня нет.

— Разворачивай правее! Клади фитили ближе! — командовал сотник, указывая направление.

Я подозвал его к себе.

— Ратмир, твоя задача чтобы пушки выстрелили одновременно, — произнёс я, глядя на «израненный» участок детинца. Понимаешь о чём я? — Он кивнул, но я всё равно продолжил объяснять. — Одновременный удар быстрее развалит стену. Поэтому после первого жди, когда все орудия будут готовы. Только после пали.

— Всё понял, господин, — ещё раз кивнул Ратмир.

— Хорошо, — я сжал рукоять сабли. — Действуем по плану. Как только стена рухнет, ждём, когда пыль осядет.

Сотник кивнул, его небритое лицо исказила жёсткая ухмылка. Он поспешил к расчётам, а я приготовился к оглушительному грохоту.

Вскоре первый залп разорвал утреннюю тишину. Сквозь клубы серого дыма я увидел, как вековая стена буквально содрогнулась. Наружные известняковые блоки брызнули в стороны каменной крошкой. И я отчётливо понял, что сегодня всё закончится.

— Заряжай второй! — крикнул Ратмир.

Второй залп лёг почти в ту же точку, отламывая ещё больше камня.

— Ещё немного, — пробормотал я себе под нос. — Ещё один удар и всё.

На третьем залпе случилось то, чего мы и добивались. Стена издала протяжный стон. Все моё войско… каждый воин смотрел как высокая, почти в шесть метров высотой стена рассыпалась. Целый сегмент, шириной саженей в пятнадцать, начал медленно оседать.

Ветер с Волхова (река) потихоньку сдувал поднявшееся облако известковой пыли. Я прищурился, пытаясь разглядеть образовавшееся «окно». И то, что предстало моему взору, мне не понравилось.

Новгородцы не разбежались. В образовавшемся проломе, прямо посреди груды обломков, уже копошились сотни людей. Они выстраивали сплошную баррикаду из перевёрнутых телег и дубовых бочек. За этим импровизированным бруствером вздыбилась стальная щетина копий, мелькали разноцветные стяги и шлемы городских ополченцев.

— Катите орудия вперёд! — крикнул я Ратмиру, поднимаясь с бревна. — Давай ближе! Шагов на триста! Заряжай шрапнелью до самых краёв!

Пушкари навалились на колёса. Лафеты со скрипом покатились по рыхлой земле, сокращая дистанцию до верного выстрела картечью. Остановившись у первой «Рыси», я сложил ладони рупором и набрал в лёгкие побольше воздуха.

— УЙДИТЕ! — мой крик сорвался на хрип, — ИДИТЕ ПО ДОМАМ! КРЕСТОМ ВАС ПРОШУ, БОГОМ МОЛЮ! ВЫ ЖЕ СЕЙЧАС ВСЕ СДОХНЕТЕ!

Из-за баррикад донёсся ответный крик:

— Мы умрём за Новгород! — голос принадлежал молодому парню на коне, стоявшему впереди. — За свободу!

Ни один человек за баррикадами не дрогнул. Копья остались на своих местах, а из‑за бочек в нашу сторону смотрели хмурые взгляды обречённых смертников.

Я опустил руки и повернулся к Ратмиру, который уже занес горящий пальник над запалом.

— Это будет на моей совести, — сказал я. — Залп по пролому!

— Это будет на всех нас, — перекрестился Ратмир.

В проломе стояли не только воины. Нет. Там были простые крестьяне, вооруженные чем попало, и я могу поклясться, что среди этих мужи… нет… воинов, я разглядел женские косы, что в руках сжимали топорища.

— Да, простит нас Бог, — сказал я, махнув рукой.

— БА-БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели пушки.

Тысячи чугунных шариков с невероятной скоростью смели всё на своём пути. На таком расстоянии картечь превратила баррикаду в кровавый кисель. Дерево телег разлеталось в щепки, мешки с землёй лопались, а люди… людей просто стирало в кровавую пыль. Крики ужаса и агонии слились в единый, пронзительный визг, от которого стыла кровь в жилах.

— Блядь! — выругался я, видя, как они снова поднимаются и люди заполняют образовавшуюся брешь.

— Сотник! — прокричал я, чтобы меня слышали и за стеной. — Перезаряжай! Второй залп, по тем, кто уцелел!

— Да, господин! — Ратмир отдал приказ пушкарям. — Заряжай картечью! Фитили к запалу!

Второй залп ударил по остаткам баррикады и снова всё повторилось. Защитники Новгорода были сметены новой волной смерти. Позже я узнал, что на баррикаде погиб Федор Исакович Борецкий. Как и брат, он умер с оружием в руке…

Не давая противнику опомниться, я выхватил саблю и резко опустил клинок вниз. Давая сигнал к атаке.

— Вперёд! За Москву! Отомстим за смерть Великого князя Ивана Васильевича! — надо было напомнить воинам, почему мы здесь. Почему льём кровь русских. Потому как война ещё не закончилась и клинок в их руке не должен дрожать во время сражения. А человек его держащий не должен сомневаться в правоте своего дела.

Занять провал в стене удалось довольно быстро, и вскоре ворота были открыты, куда тут же устремилась конница.

— УРА!!! — закричал Холмский первым, и со своей дружиной ломанулся в ворота.

Три тысячи бронированных всадников сорвались с места. Данила Холмский и Григорий, которого я разглядел рядом с ним, вели конницу прямо в развороченный пролом. Следом рванули курмышские воины. Земля буквально загудела под копытами тысяч лошадей.

Холмский.

Один из всадников, молодой парень по имени Михаил, вырвался вперёд. Оттесняя воеводу в глубь строя.

Конь молодого дружинника перепрыгнул через груду обломков, а сабля сверкнула в утреннем свете.

— За Русь! — крикнул он, врезаясь в ряды новгородцев.

Его атака вдохновила остальных. Конница ворвалась в пролом, сметая остатки сопротивления. Новгородцы пытались контратаковать, но их ряды были слишком редки.

— Держать строй! — закричал Данила Холмский, размахивая клинком. — Не давать им перегруппироваться! Окружай!

Курмышские воины дали залп из арбалетов и понеслись на соседнюю баррикаду. Холмский развернулся, заметив, что уже пехота, взявшая пролом, приказал им следовать за ними.

Вскоре основные силы уже ворвались в город. Конница Холмского прорубалась к центральной площади, сметая всё на своём пути. Пехота зачищала улицы, дом за домом.

Поначалу я наблюдал за ходом сражения с артиллерийского холма. С такой ногой, что у меня, я был не боец.

— Ратмир! — позвал я сотника. — Перевозим орудия через ворота, наверняка детинец придётся брать.

— Снова стену будем валить? — спросил он.

— Нет, — тут же ответил я. — Сломаем ворота. Защитников там немного должно остаться…

— Понял, господин, — кивнул Ратмир.

И стоило мне въехать через ворота, я увидел сотни тел. Кто-то ещё шевелился, и у одной из стен женщина пыталась утащить в оттуда стонущего мужика. Она видела нас, но мужа не бросила. И когда к ней ломанулся кто-то из моих дружинников, я крикнул.

— Вези её и мужа к нам в лагерь. Пусть Федор осмотрит его. — И подъехав к женщине сказал: — Его и твоя война закончилась. Прими помощь и не дури.

Женщина сначала со злобой посмотрела на меня, но, когда её муж издал очередной стон, она нехотя кивнула.

— Спасибо, господин, — и меньше, чем через минуту её мужа понесли на толстом полотне, используемом моими воинами как носилки, в сторону лагеря.

Но это был единичный случай. Бой ещё не закончился, и я не мог тратить силы на оказание помощи всем.

— Господин! — прискакал ко мне один из моих дружинников, что пошёл в атаку вместе с Григорием. Он сообщил что на одной из улиц завязался особенно ожесточённый бой. Новгородцы закрепились у древнего храма, соорудив мощные баррикады.

И когда мы добрались до туда, шёл обстрел из луков и арбалетов. А у телег лежало не меньше сотни тел.

— Стоит нам подойти и лезть по телегам, как новгородцы копьями бьют через щели, — сказал Григорий.

Я кивнул и огляделся. Защитников было около двух сотен… ополченцы, ремесленники, даже несколько монахов с копьями.

Во главе обороны стоял мощный черноволосый мужчина. Судя по тому, что оружием у него был огромный молот, работал кузнецом.

— Не пустим москалей к святыне! — подогревал он людей. — За Новгород! За веру!

— Так дело не пойдёт, — пробормотал я. — Ратмир, кати две пушки с картечью.

— Хорошо, — убежал Ратмир.

В этот момент из окна соседнего дома высунулась голова, и я увидел, что на меня направлен лук.

— Дзинг, — услышал я в метре от себя звон спускаемой тетивы, и враг через секунду выпал из окна.

— Спасибо, Семен, — сказал я.

— Не за что, Дмитрий, — ответил он, доставая новую стрелу и осматривая остальные дома.

Тем временем Ратмир отдал приказ, и вскоре два орудия выкатили на позицию.

— Цельсь! — скомандовал он. — Залп!

Шрапнель ударила, и укрепление разлетелось в щепки. В образовавшуюся брешь ворвалась пехота вперемешку с нашими всадниками.

Кузнец не отступил. Он встретил атакующих лицом к лицу, круша врагов своим молотом.

— За Новгород! — в последний раз крикнул он, прежде чем пал под градом ударов.

Его смерть подкосила защитников, и новгородцы начали сдаваться.

Постепенно сопротивление ослабевало. Улица за улицей, квартал за кварталом город переходил под контроль наших войск.

— Господин! — ко мне подбежал запыхавшийся гонец. — Данила Холмский сообщает, они взяли центральную площадь! Подняли московский стяг над вечевой башней!

— Отлично, — я выдохнул с облегчением. — Передай Даниле, пусть закрепляется на площади. Выставляет дозоры на всех подходах. Отец, — повернулся я к Григорию, — веди конницу к архиепископскому двору, напомни воеводе про подворье Борецких.

Гонец кивнул и умчался выполнять приказ.

День тянулся очень долго. Солнце скатилось к горизонту, а над Великим Новгородом по всюду поднимались чёрные столбы дыма. Горели деревянные постройки у стен, вспыхивали заброшенные телеги.

Квартал за кварталом древний город переходил под руку Москвы. Но лязг стали становился всё тише, крики сопротивления сменялись короткими командами наших десятников и плачем пленных. Баррикады в дальних улицах догорали, освещая улицы мерцающим заревом.

Новгородцы, спрятавшиеся в детинце, сдались ещё до того, как мы дали залп по воротам.

Вечер того же дня.

Справа и слева от нашей колонны московские ратники уже вовсю хозяйничали в домах зажиточных горожан. Из распахнутый дверей и выбитых оконцев летело тряпье, какая-то утварь, слышался треск ломаемой мебели. Крики женщин и детей…

Я видел, как двое парней в окровавленных стеганках тащат по мостовой тяжелый сундук, переругиваясь на ходу.

— Дмитрий Григорьевич, приказать, чтоб прекратили? — спросил Семен, видя, что мне это не нравится.

Я лишь качнул головой. Попробуй удержи тридцать тысяч злых и почуявших запах добычи мужиков после такого штурма. Они взяли город кровью, и сейчас любая попытка лишить их «законного» права на грабеж обернется бунтом против меня же.

— Пусть тешатся, — отозвался я. — Следи только, чтоб храмы не жгли и не резали всех подряд. Пока нам нужно, чтобы город выжил, а не превратился в один большой костер.

Лёва, ехавший чуть впереди, внезапно поднял руку, указывая на массивное строение за поворотом.

— Там подворье Борецких, — сказал он.

Мой друг уже побывал там. Он был одним из тех, кто взял его, вырезав всех защитников.

И к слову, подворье было огромным. В центре стояла усадьба, обнесенная каменной стеной, больше похожая на крепость внутри крепости.

Я въехал в распахнутые настежь ворота. Двор был полон людей, но это были не воины. Около двадцати слуг стояли на коленях, уткнувшись лбами в холодную грязь. Несколько женщин в простых платьях всхлипывали, пара стариков крестились, не поднимая глаз. Между ними, словно волки среди овец, прохаживались мои дружинники, поигрывая саблями.

— Собери их всех в конюшне, — бросил я Семёну. — И чтоб ни волоса с головы не упало. Пока не прикажу.

Я начал спешиваться, и в этот момент напрочь забыл о ране. Спрыгнул на левую ногу. В глазах, ей Богу, потемнело, а колено предательски подогнулось. Кое-как устоял на ногах, опершись о седло и стараясь отдышаться.

Лёва подошёл поближе.

— Марфа в тереме. Там же её сын. — Он сделал паузу. — Последний. Остальные погибли.

— Это она сказала? — спросил я.

— Да, — ответил Лёва.

— Может врать. — Я посмотрел на людей, которых уводили в конюшню. — Расспроси их пока я буду в тереме.

— Понял, сделаю.

После чего я, прихрамывая, направился к крыльцу.

В самой горнице стояли пятеро моих бойцов. Они расположились полукругом, направив копья на двоих людей, сидевших на полу спинами оперевшись о стену.

— Поднимите их, — распорядился я, проходя в центр комнаты.

Мой взгляд зацепился за молодого мужчину.

— Как тебя звать? — спросил я.

— Антон, — проблеял он. Я сразу отметил его тонкие пальцы, отсутствие мозолей от сабли и затравленный, совсем не боевой взгляд. Скорее купец или книжник, чем воин.

— Уведите его на улицу, — велел я воинам. — И сами выметайтесь. Ждите за дверью.

Они вышли, но Семен остался стоять у меня за спиной.

— Друг, тебе тоже надо выйти.

— Но, господин, — Семён сделал шаг вперед, — она же…

— Семён, — я посмотрел на сотника, — неужели ты всерьез думаешь, что мне может навредить женщина? Даже эта. Идите.

Он нехотя вышел и, когда мы остались вдвоём, я услышал, как Марфа зло ухмыльнулась. Я медленно огляделся. Убранство Борецких впечатляло. Резаные ковры, причудливая мебель, иконы в массивных золотых окладах, сверкающих в полумраке. В Москве князья жили скромнее, чем эти «вольные» новгородцы.

— Садись, Марфа Семёновна, — я указал ей на длинную скамью у стола.

Она села, и у меня было время рассмотреть её. Ей было за пятьдесят, но в ее чертах лица всё еще угадывалась красота, которая, как говорил Холмский, видевший её в лучшие годы, заставляла мужей замирать, а их жён плеваться от зависти.

Мы молчали около минуты. Она изучала меня с каким-то холодным интересом.

— Я так понимаю, ты и есть тот самый Строганов? — наконец произнесла она. — Честно сказать, ожидала кого-то постарше. Совсем еще малец, а столько шума наделал.

Я сел напротив, вытянув раненую ногу. Марфа не боялась, она уже поняла… жить ей осталось недолго.

И теперь просто играет последнюю игру, пытается нащупать слабые места и, как я понимаю, выторговать жизнь последнего сына.

— Времена нынче быстрые, Марфа Семёновна, — ответил я. — Стареть некогда. — Но давай перейдём к делу.

— К делу? — спросила она. — А разве у нас есть о чём говорить? С твоей же руки все стали считать, что именно я стою за убийством Ивана Васильевича, тьфу, — сплюнула она на пол. — Пусть черти вечно жарят его на котле.

Я молчал, слушая сыплющиеся из нее проклятия, надеясь услышать что-то стоящее, но кроме ругани там не было полезной информации.

И в какой-то момент я заметил на столе кувшин и пару кубков. Потянулся было, чтобы налить воды, но в последний момент перехватил мимолетный, почти неуловимый взгляд Марфы. Ее зрачки на долю секунды сузились, а уголок рта едва заметно дернулся.

— Отравлено, что ли? — спросил я, замирая с кубком в руке.

— Выпьешь, узнаешь, — спокойно ответила она, глядя мне в глаза.

Я коротко ухмыльнулся. Но вместо того, чтобы пить, я плеснул водой из кубка ей прямо в лицо. Марфа взвизгнула, отшатнулась, вытирая глаза руками.

— Ты что творишь, холопская морда⁈ — она хотела было кинуться на меня, но встретившись с моим холодным взглядом и быстро вытащенным кинжалом, осталась сидеть на месте.

— Не всё ли равно? — я поставил кубок обратно и положил кинжал на стол.

Лицо Марфы изменилось, обнажая хищный оскал. После чего она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и произнесла.

— Так ты, значит, занял его место? А я всё гадала, откуда у безродного мальчишки из Курмыша такие крылья выросли. Теперь ясно. Как же у Машки под юбкой мёдом намазано, что такие красавцы перед ней тают… один за другим! Сначала Глеб сопли распускал, теперь ты хвост распушил.

Она ядовито усмехнулась, явно надеясь задеть меня за живое. Я воспринял это спокойно, но для острастки с силой хлопнул ладонью по столу. Кувшин подпрыгнул, расплескав воду, но устоял.

— У тебя есть шанс сохранить жизнь своему сыну, — зная, что это подкупит её, сказал я.

Марфа мгновенно стала серьёзной.

— Я так понимаю, он последний остался, да? — спросил я.

— Да, Строганов, — с грустью сказала она. — Федор, погиб у стены, когда твои пушки дали первый залп. Я направила людей, чтобы забрать его тело, но они так и не вернулись. Скорее всего, твои люди их тоже убили. — Она вздохнула. — Андрея ты убил в поединке. И я благодарна тебе за то, что его похоронили с почестями.

— Он показал храбрость, — сказал я. — И сложись ситуация иначе, счёл бы за честь сидеть с ним за одним столом.

— Дааа… — вздохнула она и посмотрела на меня, и во взгляде не было обиды. — Андрей был недалёким человеком, но всё что касалось ведения войн, было у него в крови. И его отвага сильно сплелась с тупоумием. — Она вздохнула. — Мог же покинуть войска, нет… бросился в бессмысленную атаку.

— Что стало с остальными? — спросил я.

Она вновь подняла свой тяжёлый взгляд.

— Феликс пал на баррикадах у храма. Один из телохранителей был ранен, и видел, как кто-то из москвичей добил его раненого. — Она ненадолго замолчала. — Все трое погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Никто не посрамил чести своего рода. Но вот этот… — она кивнула на дверь, через которую увели последнего сына. — Антон другой. Он не воин. Совсем не воин. Так что ты там говорил про жизнь? — спросила она.

— Думаю, мы сможем договориться, если ты расскажешь мне то, что я хочу знать.