Глава 4

Марфа Исаковна поднялась со скамьи. Она подошла к небольшому сундуку, стоящему на полке с книгами. Достав небольшой кожаный тубус, она вернулась к столу и выложила несколько стопок пергамента.

— Что это? — спросил я.

— Здесь основное, а именно имена всех, с кем я вела дела. Из них я подчеркнула имена тех, кто знал секрет про Марию и Глеба. Их немного, –произнесла Марфа. — Здесь, — перевернула она один пергамент, — переписка с Ливонским орденом, имена посредников и где их можно найти. Я проиграла Строганов и не стану искать оправданий. Но всё это время я пеклась лишь о том, что будет благом для Новгорода. Москва крепла и грозила нашей вольнице. Мы были и остались врагами. Однако, я знаю на что способен Рим, и нам с ними не по пути. Всё это время я кормила их пустыми обещаниями.

Я кивнул, принимая эти бумаги.

— Допустим, — отозвался я, пряча свитки в пазуху. — И в обмен на это я даю тебе слово, Антон останется жив. — Я сделал паузу. — А что насчет Нильса Вассы? — спросил я.

Марфа покачала головой.

— Он не мой человек. Васса пришел от ливонцев, и полагаю за его спиной стоит Рим. Я думала, что использую его таланты, а на деле сама оказалась лишь орудием в его руках. В точности как ты сейчас служишь средством достижения целей для Машки. Разница лишь в том, что я осознавала это с самого начала, а ты всё еще веришь в свою исключительность.

Я промолчал, переваривая услышанное. Не над замечанием про инструмент, а про шведа. Он оказался куда более крупной рыбой, чем я предполагал.

— Зачем ты пошла на это? — спросил я. — Ты ведь знала, что Москва не простит. Знала, к чему приведет такая игра.

— Мы хотели разобщить московских бояр. В глазах европейских правителей Иванушка должен был прослыть дурачком… оленёнком. Вскройся правда до его смерти, я бы стала распускать слухи, что дети Ивана, не его. Что Машка давно занимается блудом. И снова бы началась смута. — Она сделала паузу. — У меня была возможность ударить по вам, когда Ивана не стало. Глеб совершил то, о чём я и помыслить не могла. Обычный, по сути, побег привёл к гибели правителя Москвы… Я столько раз пыталась его убить. Мои люди подкупали слуг, стражников. Но его словно сверху кто-то оберегал.

— Что ты имеешь в виду?

— Сложно объяснить. Но если простым языком, то представь картину. Рында из рода Ивановых готовился убить Ивана пока тот спит. Вышел в караул, и упал с лестницы! И ПОМЕР ГАД! Ладно бы ему помог кто, но нет же! А повариха… знала же дура, что в мешочке яд, так какого рожна своей мордой вдохнула порошок? И так во всём. Понимаешь?

— Смотрю, ты свои сети далеко раскинула…

Она улыбнулась.

— Деньги… золото. Оно открывает большинство дверей.

— Можно же было попробовать договориться.

Марфа внимательно посмотрела на меня.

— Ты, Строганов, мальчик одаренный, не спорю. Но ты всё еще мальчик. Думаешь, можно договориться миром? Новгород никогда не склонял головы. Ни перед татарским ханом, ни перед вашим хитроумным Калитой. Я совершила ошибку не в выборе цели, а в подборе средств. И за это я готова платить сполна.

Я коснулся пальцами списка имен.

— Кто еще знает о Марии и Глебе? Не верю, что ты всех указала. Я бы на твоём месте попытался даже на том свете отомстить.

— У меня была такая мысль. Но вот только Антон-то будет ещё жив. И тогда тебе ничего не будет стоить нарушить слово. — Она сделала жест головой, указывая мне за пазуху. — Там все. Отсутствуют только те, чьи души уже на пути к суду Божьему, — отрезала она. — Лапшин был последним, кто вел дела, но он сейчас рвет жилы на литовском тракте. Если мои люди его не прирезали по дороге, то твои догонят. Остальные имена перед тобой. Я умею хранить секреты, Строганов. Вернее, умела.

Она достала из складок платья небольшой стеклянный флакон с темной жидкостью. Поставила его на стол между нами.

— Это цикута. Пять лет назад мне ее доставили из Генуи. Берегла для самого крайнего случая, — она кивнула на кувшин с водой. — Добрый тебе совет на будущее, никогда не пей с врагом. Плохо это заканчивается.

— Я так и понял, — сказал я.

— Что меня выдало? — спросила она.

— Твой взгляд, — ответил я. — Ты смотрела на этот кувшин так, словно в нем была заключена вся твоя надежда на спасение. А я привык замечать мелочи.

— Молодец, Строганов. Далеко пойдешь, — она одобрительно наклонила голову. — Но про мои слова не забывай. Особенно помни, если судьба тебя приведёт сесть за один стол с кардиналами Папы. Вот они горазды до выдумок. Отраву не только в еду научились прятать, но и в кольцах, острие иглы прячут и одежду составами ядовитыми обрабатывают. — Она посмотрела на флакон. — Позволишь мне закончить всё по-своему? Не желаю я висеть в петле на радость черни. И под топор палача шею класть не намерена.

Я посмотрел на флакон, затем на неё.

— Позволю.

Марфа коротко кивнула, принимая сделку.

— Передай Машке, что я ей не завидую. Корона, которую она нацепила на своего щенка, будет жечь ее лоб почище раскаленного железа. Боярская дума сожрет её. Хотя… — Она смерила меня пристальным взглядом. — Может быть, именно об тебя они обломают свои гнилые зубы. Гнать надо Боярскую думу из Кремля, ибо ни к чему хорошему это не приведёт.

Сказав это, она взяла флакон, откупорила его и выпила содержимое в два глотка. Я сидел неподвижно, наблюдая как уходит в мир иной… не побоюсь этого слова, великой женщины.

Её уму позавидовали бы многие. И жаль, что мы были с ней по разные стороны.

— «Хотяяя, учитывая её амбиции, нам было бы тяжело ужиться рядом», –пришёл я к выводу, после недолгих раздумий.

Яд подействовал быстро. Марфа просто прикрыла глаза, откинулась спиной к стене. Постепенно ее дыхание становилось всё более редким. Не было ни конвульсий, ни пены у рта… генуэзский мастер знал свое дело. Через пару минут она затихла совсем, и на ее лице застыло выражение глубокой усталости.

Я подошел к ней, приложил пальцы к сонной артерии. Пульса не было. Но в этом мире, полном чудес и предательств, я не привык полагаться на случай. Чтобы смерть была окончательной, чтобы эта женщина никогда больше не возникла из небытия, я резким движением довернул её голову в сторону. Раздался сухой хруст ломаемых шейных позвонков.

— Вот теперь точно всё, — и тут же вспомнил про Антона. — Да простит меня Бог.

Я вышел на крыльцо. У подножия лестницы Семён крепко держал за плечо сына Марфы.

Поймав мой взгляд, он понял, что его матери больше нет, и тут же стал оседать на колени, завывая.

В этот момент я встретился взглядом с Семёном. И медленно, провел ребром ладони по горлу. Сотник коротко кивнул, понимая приказ без лишних слов.

— Пойдем, паря, в конюшню, к остальным тебя посажу, — негромко произнес Семён, разворачивая парня.

Они скрылись за углом терема. Через несколько секунд из темноты донесся короткий вскрик, тут же оборвавшийся. Вскоре Семён вернулся один, вытирая клинок о сухую солому.

— Сделано, — сказал он, становясь за моей спиной.

— Спасибо, — ответил я.

Совесть не мучила меня. Антон наверняка тоже был посвящен в тайну, а значит, он был угрозой. Род Борецких должен был прерваться здесь и сейчас, чтобы тень Глеба никогда больше не легла на Московское княжество.

Я развернул пергамент со списком имен. Подозвал одного из выживших слуг, стоявших на коленях.

— Знаешь, где живут эти люди? — я ткнул пальцем в верхние строчки.

Слуга, заикаясь от страха, подтвердил, что знает двоих. Один был купцом и жил на Торговой улице, у Ярославова дворища; второй обитал в богатом доме на Ильинской.

— Лёва! — я окликнул друга. — Бери этого холопа и десяток ребят.

Друг кивнул.

— Если они живы, я приведу их, — сказал он.

— Нет, Лева, живыми они мне не надобны. Совсем не надобны. Понял?

— Да, — ответил он.

— Все бумаги, все письма и записи из их домов должны быть у меня к рассвету. Проверь все половицы. — Я сделал паузу, подумав, что лучше было бы вообще сжечь их дома, чтобы наверняка уничтожить любые следы. Но учитывая, как плотно стояли дома, был высок риск спалить вообще весь Новгород.

— Сделаю, Дим, — Лёва кивнул и, запрыгнув в седло, перехватил поводья и повел своих бойцов к воротам.

Я снова вчитался в список. Двое дьяков, живших в Москве, помогали Борецким, передавали вести из Кремля. Я убрал пергамент за пазуху, решив при первой же возможности сообщить об этом Марии Борисовне.

В этот момент я понял, что война окончена. Но ещё предстоит очень много сложных решений.

— Что будем делать с дворовыми? — спросил меня Семен. — Их тоже?

Я задумался.

— Нет, — ответил я. — Словам холопов всё равно не поверят. Вели им, чтобы убрались в тереме. Тело вынесли и все вещи, каждую тряпку, которая пахнет Марфой. Личные вещи в костер или на склад, мне плевать. Но чтобы к ночи здесь духу их не осталось.

— Вещи можно будет продать, — сказал Семен.

— Нет, — тут же отрезал я, вспомнив слова Марфы про отраву. Кто знает, может, она мне таким образом намекнула, так сказать, отдала мою судьбу на милость Господу. И честно сказать, с неё станется. — Семен, все её вещи сжечь. Иконы, драгоценности сложить в одной комнате, но только в кожаных плотных перчатках. Завтра по утру при свете солнца всё внимательно осмотреть.

— Что-то ищешь?

— Отравить она меня хотела, — ответил я. — Не хорошее у меня, в общем, предчувствие.

— Я понял, — сказал Семен. — Прослежу, чтобы всё было, как ты сказал.

Семён махнул воинам, и группа дружинников принялась споро очищать залы. Тело Марфы уже унесли в пустой дом через улицу и спустили в холодную, как и её сына Антона. Завтра я велю вывезти и закопать её в лесу, без креста. Чтобы новгородцы не сделали её мученицей. Не хватало мне ещё плодить последователей.

Потом наблюдал как золоченые оклады икон, камни, утварь заморская посуда, сундуки, обитые железом… всё унесли на второй этаж.

Я же доковылял до массивного стола, за которым еще утром, возможно, сидела сама Марфа, планируя величие Новгорода. Теперь здесь сидел я.

— «Ну вот и всё, Дима. Ты взял Новгород и вписал своё имя в историю. И что теперь?» — подумал я.

С наступлением темноты в тереме стало чуть чище. Окна затянули свежим холстом вместо выбитых рам, а на столе зажгли массивные свечи.

Григорий вошел первым, за ним подтянулись Шуйский, Холмский и тесть с Ярославом.

Холопов Борецких я приказал отпустить по домам. И нам на стол поставили свежий травяной взвар мои холопы Микита и Гаврила.

— Город отдаю на разграбление. Трое суток. Без пощады к казне и складам.

В горнице повисла тишина. Холмский медленно поднял взгляд.

— Дмитрий Григорьевич, ты уверен? — с сомнением спросил он — Мы ведь не татары. Это разорение целого города, крупнейшего на Руси. Люди этого не забудут.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Если я сохраню золото Новгорода, Данила Дмитриевич, то через год или два эти же люди восстанут снова. Золото, серебро… деньги — это кровь войны. На них новгородцы наймут литовцев, шведов, купят орудия и снова запоют про свою вольницу. — Я сделал паузу. — Мы должны сломать их не только саблями, но и мошной. Вычеркнуть саму основу для любого будущего мятежа. Ведь человек без гроша в кармане думает о куске хлеба, а не о том, как перечить Великому князю. — Я обвёл собравшихся взглядом. — Жестоко ли это? Без сомнений, да. Но это необходимо, чтобы нашим детям не пришлось вернуться сюда снова через десять лет.

Князь Бледный первым нарушил молчание.

— Он прав, Данила, — тесть облокотился на стол. — Мягкость сейчас сочтут за слабость. А слабаков в Новгороде не жалуют. Нужно вытрясти из них спесь вместе с серебром. К тому же ты сам видел, как местные жители стояли на баррикадах. Они ещё не сломались… их надо дожать. Так будет лучше для нас и для них тоже.

Холмский еще мгновение колебался, переводя взгляд с Бледного на меня, но затем лишь махнул рукой.

— Добро. Твоя воля, воевода. Но не забывай, что нам тут еще наместников сажать.

Григорий, всё это время молчавший, подошел к окну. Он обернулся ко мне, спросил.

— Что дальше, сын? Какие шаги следующие?

— Дальше мы займёмся организацией порядка. Первое. Берем под стражу все торговые пути и склады. Ни один воз не должен покинуть город без нашего ведома. Второе. Назначаем своих людей на ключевые посты. Командовать заставами, рынками и воротами будут только наши десятники.

Я ткнул пальцем в район детинца.

— Третье. Допросы. Нам нужно знать всё. Кто еще из бояр лизал пятки ливонцам? Мы вывернем этот город наизнанку. И четвертое… — Я на мгновение замолк. — Нужно составить отчет для Марии Борисовны и, по-хорошему, надо чтобы она приехала сюда и приняла клятву верности от новгородцев. До её приезда мы должны составить списки на расселение местных бояр в московские земли. Поговорить с местным архиепископом и, если он нас не устроит, найти ему замену. — Заметив взгляды воевод, я поднял руки в примирительном жесте. — Я не собираюсь убивать архиепископа. Но до приезда Филиппа или его доверенного лица, мы должны подобрать из местных подходящую кандидатуру, ибо своего… новгородского священника местные воспримут лучше. — Я сделал глоток травяного взвара. — Также, надо составить списки пленённых ливонских рыцарей и направить гонца к их ландмейстеру. Деньги лишними не будут.

— А где Семен? — спросил Григорий.

— Я отправил его в погоню за Лапшиным. Если кратко, то он был посредником между Марфой и Глебом Ряполовским.

— Ясно, — сказал Холмский. — Честно признаться, я бы с удовольствием с этим человеком поговорил.

Я кивнул, а сам же подумал:

— «Хрен тебе».

Семену дан чёткий приказ. Убить Лапшина.

И вслух сказал.

— Когда Семен вернётся, я сообщу, — Холмский кивнул, после чего я продолжил. — Но вернёмся к делам насущным. Нам предстоит большая работа и мне понадобится ваша помощь. Завтра начнём собирать всё награбленное на центральной площади, и проследите чтобы татар пригласили туда. Не хватало чтоб они посчитали себя обманутыми.

— А почему на центральной площади? — спросил Пронский.

— Нужно действовать так, чтобы к утру Новгород осознал, что старая жизнь кончилась. Навсегда. А наглядный пример того, как у них отнимают честно нажитое имущество, они будут помнить ещё долго.

— Так обозлятся же, — сказал Шуйский.

— Обозлятся, — согласился я. — Но после трёх дней грабежа, они станут гораздо покладистее. — Я поднял взгляд на соратников. — Просто помните, что так надо. Сейчас мы должны сделать всё, чтобы в будущем не допустить того, чтоб наши войска снова встали под стены Новгорода.

— Думаю, мы все это понимаем, — сказал тесть и тут же спросил. — Кому что поручишь?

— Данила Дмитриевич, как только рассветет, бери своих людей и на склады. Андрей Фёдорович, на тебе боярские кварталы. Пронский, займись архивами Веча. Григорий, — я посмотрел на отца, — ты прикрой меня здесь. Нужно подготовить депешу в Москву.

Они кивнули и один за другим покинули горницу. И перед тем, как Григорий вышел, я попросил его позвать Федора. Бинты снова пропитались кровью, поэтому надо было поменять повязку и внимательно осмотреть рану. Чувствую, что избежать загноения не удалось, а значит придётся вскрывать рану и снова промывать.

Федора долго не было, и я уже успел составить письмо для Марии Борисовны. Одно, чтобы отправить голубем, короткое. А второе, более подробное, гонцом. И хоть я не знал сколько воинов сложили головы при взятии Новгорода, саму суть отразить я смог. Рассказал, что от Борецких больше никого не осталось, и завуалировано написал, что продолжаю работу по укреплению престола мстя всем, кто стоял за гибелью её любимого мужа.

В этот момент я услышал чьи-то шаги на втором этаже и, как мне показалось, кто-то вскрикнул, после чего что-то упало.

Я тут же накинул на себя кольчугу и вышел из горницы, нос к носу столкнувшись с Федором и Григорием.

— Что случилось? — спросил Григорий.

И только успел прозвучать вопрос, как я услышал щелчок… Резко повернувшись к лестнице, я глазам своим не поверил. Там стоял с заряженным арбалетом Антон Борецкий.

— ТЫ УБИЛ МОЮ МАТЬ! — закричал он и выстрелил.

— Аааа! — закричал я… болт угодил мне точно в грудь…

И я проснулся.