Глава 8

Несмотря на то, что я слышал, как по утру кричали петухи, как перекрикивались люди на улице, просыпаться я не собирался. И, положив подушку на голову, продолжил спать.

Эта ночь мня просто выжала.

К слову, когда меня пришёл будить Микита, эта подушка полетела в него. Сам засранец за ночь ни разу из своей комнатушки не вышел, хотя наверняка слышал шум в доме, просто не мог не слышать.

Трусливая душонка… что с него взять. Тем не менее я разозлился на него не из-за этого, а из-за того, что он попытался меня разбудить.

— Дмитрий Григорьевич, уже почти полдень…

— ХЛОП!

— Нарисуй ветер! — прорычал я и отвернулся к стене.

Микита потоптался немного, поднял подушку положил на кровать и ушёл.

— «Молодец, принял правильное решение», — подумал я.

Но вот когда пришёл Григорий, с ним всё было сложнее. В него подушкой не запульнёшь… огрести можно.

К тому же он вошёл без стука, что само по себе уже было сигналом. Остановившись посреди комнаты и уперев руки в бока, он молча смотрел на меня пока я не открою глаза.

— Ну что там ещё? — спросил я.

— Пора подыматься, сын, — произнёс он, окинув меня долгим изучающим взглядом. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. — И сделав непродолжительную паузу, добавил. — Вставай! Дел у тебя нынче много, и Мария Борисовна о тебе уже спрашивала. Не гоже княгиню заставлять ждать.

Я рывком сел, потёр руками лицо.

— Что стряслось?

Григорий прошёл в комнату и остановился у окна.

— Во-первых, как я уже сказал… Мария Борисовна. Она просила проведать её. — Он сложил руки на груди. — Во-вторых, бояре передали, что к обеду буду ждать тебя в детинце. Вчерашняя твоя речь никого не устроила, ясности в ней было мало. К Марии Борисовне стража не пускает, так она сама велела. Меня, тебя и Семена вхожими назначила, да её служанку. Больше никого. Федор ей не по нраву пришёлся, но Семен нашёл слова, и пока он в спальне вместе с ней.

— Я понял, — сказал я. — Раз в жизни выспаться захотел, так все дурковать решили.

Он усмехнулся в бороду.

— Мить, — как в детстве обратился он ко мне. — Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни стряслось. Но сейчас тебе надо вставать. Те же князья, Бледный, Холмский и Шуйский, извелись. Им нужно понимать, что происходит.

— Я тебя услышал, — кивнул я, скидывая одеяло. После чего подошёл к деревянному корыту в углу и, зачерпнув воды, плеснул в лицо. Сон тут же смыло.

Тут же поморщился, когда ладони коснулись виска с подсохшей царапиной, оставшейся от ночной стычки. Потом посмотрел на грудь. Там тоже была царапина, и теперь рубашку придётся отстирывать от крови.

Прежде чем одеться, я с помощью Григория перевязал рану, и только тогда натянул рубаху, оправил кафтан.

К слову, ночь я провёл в покоях Марии Борисовны, а она в моих. Ночью я не стал её беспокоить. Но кто-то пока я спал позаботился о том, чтобы утром у меня была свежая одежда. И я был этому человеку благодарен.

Стоило мне переступить порог, как со скамьи у стены тут же поднялся Фёдор. Выглядел ученик довольно-таки бодрым, что свидетельствовало о том, что Мария Борисовна ночь провела более-менее спокойно.

— Как она? — спросил я вполголоса.

— Ночью просыпалась дважды, — шепотом отчитался Фёдор. — Жаловалась на боль при дыхании. Я давал конопляный взвар, и она оба раза засыпала. После того как прокричали первые петухи, больше не просыпалась.

— Жар? — спросил я.

— Лоб горячий, но не сильно, — ответил он.

— «Боже… как мне не хватает вещей из моего времени, которые можно было купить в любой аптеке!» — тяжел вздохнув, подумал я.

Я подошёл к кровати. Мария Борисовна лежала с закрытыми глазами, укрытая до подбородка. Я присел на край, осторожно положил ладонь ей на лоб. Нашёл пульс на запястье.

Она открыла глаза и на её губах дрогнула слабая улыбка.

— Привет, — сказала она еле слышно.

— Как ты себя чувствуешь княгиня-матушка?

— Не очень, — ответила она и покосилась на Фёдора. — Он всегда будет здесь сидеть?

— Сегодня до вечера, да. — Я посмотрел на ученика. — Ночью оставим при ней служанку.

— Как прикажешь, господин, — поклонился Федор, и мне показалось, что он даже рад этому.

Тем временем Мария Борисовна с явной благодарностью прикрыла веки.

— Помоги мне, — обратился я к Федору.

Я взял ножницы и принялся срезать краешки повязок. Пришлось щедро смочить ткань солёной водой, чтобы не сорвать запёкшуюся сукровицу. И всё же она невольно вздрогнула, зашипев сквозь зубы.

— Смотри сюда, — я кивнул Фёдору, указывая на оголённую рану. — Края припухли, но нагноения нет. Приготовь отвар из ромашки и ивовой коры. И ты был прав, температура поднялась, но после такого потрясения это обыденное дело.

Я сделал паузу и посмотрел на Марию Борисовну.

— Однако, если жар не спадёт до вечера, придётся снова вскрывать и промывать всё изнутри.

— Зачем? — тут же насторожилась она.

— Потому что это значит, что я вчера что-то пропустил в ране. Там было темно, я был уставший. Если оставить, пойдёт глубже, и тогда уже швами не отделаешься.

— Если надо… делай, — серьёзным тоном отозвалась она. — Я не собираюсь так глупо умирать.

Она помолчала секунду.

— Ты узнал всё о ночи? На кого они шли, на тебя или на меня?

Я понял, что она думала об этом всё то время, пока лежала с закрытыми глазами.

Я сделал жест рукой, чтобы Федор и служанка княгини вышли из комнаты, и дождавшись, когда дверь за ними закроется, ответил.

— На меня, — сказал я и завязал конец бинта. — Борецких я выкорчевал недостаточно глубоко, как выяснилось.

— И не боишься мне такое говорить? — лукаво усмехнулась она. Может такой взгляд на кого-то и произвёл бы впечатление, но не на меня.

— Нет, — ответил я, и тут же спросил. — А надо?

Она не ответила, отвернулась в сторону окна.

Чтобы не сидеть в тишине, я коротко всё рассказал. Про Анну, незаконнорождённую дочь Андрея Борецкого, про её любовника-конюха, про потайной лаз через погреб. И про повод, которым оказалась банальная месть за разрушенный род.

В этот момент я заметил, что Мария Борисовна на что-то обижается. И я накрыл её ладонь своей и сжал. Просто чувствовал, что так будет правильно.

— Я никогда не забуду, что ты бросилась под арбалетный болт, заслоняя меня, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Спасибо тебе.

Она долго смотрела на наши руки. Потом молча кивнула и убрала ладонь.

— Иди к своим боярам, — сказала она. — Знаю, что они с утра воют.

Пообещав зайти к вечеру, я покинул горницу.

В детинце меня уже все ждали.

Холмский, Пронский, старший и младший Бледные. За мной вошёл Григорий, он встал у стены сбоку. Так же тут были Казимиров с тремя новгородскими боярами (сидели у дальнего конца стола).

Я прошёл мимо лавок и сел во главе стола. Дал им всем поглядеть на себя, после чего стал вещать заготовленную версию произошедшего.

— Ночью на Великую княгиню было совершено покушение, — начал я. — Трое убийц проникли через потайной ход в подвале. Одна из них притворилась служанкой и опоила рынд ядом через питьё. Затем ушла, дожидаясь, когда яд подействует. — Я сделал паузу. — Мария Борисовна услышала шум в коридоре, увидела упавших рынд и бросилась ко мне. Убийцы нагнали её и успели выстрелить из арбалета. Рана была опасной, но сейчас её жизни ничего не угрожает. Однако… — посмотрел я на всех. — Марии Борисовне нужен покой, ибо сон самое лучшее лекарство.

В зале повисло молчание.

— Кто они такие? — спросил Холмский.

— Как я уже сказал, зачинщицей была, внебрачная дочь Андрея Борецкого, — ответил я. — С ней любовник-конюх и его младший брат. Он служил в дружине Борецких и сражался против наших воинов. Когда понял, что город не удержать, переоделся в одежду дворовых и затаился.

— Что с ними стало? — Холмский чуть наклонил голову. — Я видел, как парочку тащили в поруб живыми. Могу с ними поговорить?

Я посмотрел на него.

— Их больше нет в живых.

Холмский усмехнулся… совсем чуть, одним уголком рта. Словно чего-то подобного он и ожидал. Пронский, сидевший рядом, молча наклонил голову. Он не задавал вопросов, но я видел, что все догадываются, что я рассказал им не всю правду. Каждому в этой комнате было предельно ясно, что я зачистил концы, и всем хватало ума не озвучивать это вслух.

— Гниль Борецких оказалась глубже, чем мы думали, — подытожил я, — даже после того, как их не стало.

— Какие меры собираешься предпринять? — недовольным тоном спросил Бледный. — Чтобы такого более не случилось?

— Я понял тебя, Андрей Фёдорович, — я официально обратился к нему. — Сегодня же весь терем будет простукан и перекопан, чтобы быть уверенными, что других ходов нет. Стражу удвою, а каждому стражнику вменю в обязанность знать в лицо каждого, кто имеет право находиться в доме. Вчера этого не сделали, потому что мы только въехали, и обстановка была суматошной. Больше не повторится.

Я обвёл взглядом всех по очереди. Задержался на Холмском. Потом на Пронском.

— И давайте смотреть правде в глаза… никто из нас не ждал ножа из подклета.

Холмский сложил руки на груди.

— Дом тот занял ты, Дмитрий Григорьевич. Тебе в нём распоряжаться, тебе и ответ держать перед Великой княгиней.

Фраза прозвучала спокойно и снова с каким-то неприятным подтекстом.

Я смотрел на него несколько секунд. Специально не торопился отвечать, чтобы со стороны казалось, что я ищу оправдание.

— Буду держать ответ, Данила Дмитриевич, — сказал я. — Можешь не переживать за это.

Холмский кивнул и слегка усмехнулся. Ещё раз осмотрев членов временной Думы, я спросил.

— А где Шуйский? Мне на днях сообщили, что он снова ушёл в запой, и я просил Ярослава разобраться с этим.

Мой зять отрицательно покачал головой, давая понять, что вывести из запоя этого алкоголика у него не получилось. Была мысль снова сделать то же самое, что и в прошлый, но я передумал. Тем более, что с ним заливает зелёного змия Тверской. И пока брат Марии Борисовны не лез ко мне, я был только рад.

Вечером я снова поднялся на второй этаж.

Фёдор перехватил меня у двери, кивнул, тут же сказал, что Великая княгиня бодрствует.

Я постучал и, услышав разрешение, вошёл. Служанка сидела в углу, склонившись над рукоделием. Она встала, поклонилась мне, и Мария Борисовна тут же велела ей выйти. Она едва заметно мотнула головой и юркнула за дверь.

Мария Борисовна лежала приподнятая на подушках.

Я придвинул скамью и опустился рядом. Осторожно проверил повязку, померил пульс.

— Как ты? — спросил я.

— Дышать больно, твой ученик отказался давать мне тот горький взвар, от которого боль становилась тупее.

— Всё правильно он сделал. Нельзя его помногу пить.

— Вот он мне то же самое отвечал. И знаешь, что? — Я посмотрел на Марию Борисовну, ожидая продолжения. — Отказался выполнять мой приказ. Сказал, что если ты распорядишься, то он даст, и велел терпеть.

— Не сердись на него, — улыбнулся я. — Федор молодец, он всё правильно сказал.

— Да понимаю я. Просто не привыкла, чтобы мои приказы не исполнялись.

— Ну-у, — протянул я, думая, что сказать, чтобы Федору не попасть пол опалу Великой княгини. — Считай, всё что он говорит, это мои слова, произнесенные им.

— О, как завернул, — слегка улыбнулась она.

Несколько секунд мы помолчали.

— Как прошёл день? — спросила она.

Я откинулся назад, задумавшись, что ей сказать.

— Ездил в детинец. Сказал, то, о чём мы с тобой договаривались. Потом говорили о переписи, о делах дьяков, кому какой квартал отдать под постой. — Я сделал паузу. — Потом ездил на стройку, проверял работу.

— И как стена?

— Строится. Мой сотник гоняет людей справно. К концу недели закончат. — Я усмехнулся. — Знаешь, я вообще-то думал, что ещё дней десять и домой поеду. И всё это шло бы куда легче, не будь ты ранена. Беготни было бы меньше.

Она слабо улыбнулась и ворчащим, я б даже сказал обиженным тоном сказала.

— Ну, уж извини, Дмитрий Григорьевич, в следующий раз я несколько раз подумаю, прежде чем кидаться на арбалетные болты.

— Да я не в укор, ты же знаешь.

— Я знаю, — ответила она. — И вообще, ты помнишь, что вчера ночью ты меня отверг? — она посмотрела на меня. — Скажи, тебе вообще твоя голова не дорога?

— О-о, — произнёс я, и попытался свести всё на шутку. — Смотрю кто-то выздоравливает семиверстными шагами.

— Дурак, — спустя некоторое время сказала Мария Борисовна.

На столике рядом с кроватью стоял кувшин. Я потянулся к нему, налил в две кружки травяного взвара и одну подал ей. Она взяла, отпила и вернула мне кружку.

Потом она посмотрела на меня с тем выражением, каким смотрят, когда долго тянут с вопросом и наконец решаются.

— Нам нужно решать, кого сажать в Новгороде, — произнесла она.

В голове моментально всплыло лицо тестя. Я уже успел прикинуть, что родственная связь сыграет мне на руку в будущем. В Нижнем Новгороде останется младший, а в Великом — старший. Мне нравился такой вариант.

— Князь Бледный отпадает, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — После того, что он устроил на Девичьем поле. Я его в наместники не поставлю. Он не заслуживает моего доверия.

— «Как и все остальные, кто крутится рядом с твоим престолом» , — мелькнуло у меня в голове, но вслух я не проронил ни слова.

— У нас остаются двое, — продолжила она, внимательно следя за моей реакцией. — Холмский или Пронский. Твоё мнение?

Я не торопился с ответом, ведь с ними было не всё так просто. Первый порыв был сказать, что Пронский тоже сидел за одним столом с Углицким и Волоцким на Девичьем поле, пил вино и слушал их речи. Но я этот порыв придержал.

Холмский был определенно опытнее. Я был уверен, что он сможет прижать всех бояр к ногтю. Авторитет у него непререкаемый, бояре уважали, солдаты боялись. Пронский же моложе, настырнее, в переговорах крутился быстро. Но если смотреть правде в глаза, то в походе на Новгород он не проявил себя, всегда оставался на вторых и третьих ролях.

Однако, Холмский, как мне казалось, вёл свою игру. Его мотивы мне были непонятны. И поставить такого человека наместником самого богатого города всей Руси, это всё равно что добровольно отдать волку ключи от курятника. Пронский, разумеется, ангелом тоже не был. Но у него имелось одно качество, перевешивающее всё остальное. Он был управляем!

— Если спрашиваешь моё мнение, — сказал я, наклонившись чуть вперёд, — то я выбираю Пронского.

Мария Борисовна приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Холмский слишком самостоятелен для подобной должности. Посади его на Новгород и через полгода начнёт думать сам за себя. — Я поставил кружку на столик. — Пронский другой. Он прекрасно осознаёт, что без нашей… вернее твоей, поддержки, — Мария Борисовна улыбнулась, услышав, как я оговорился, но ничего вслух не сказала, — местные боярские роды сожрут его за месяц, выплюнут и не подавятся. А значит, будет держаться твоей руки крепче, чем утопающий за бревно.

Мария Борисовна серьёзно посмотрела на меня. Она подняла руку, останавливая дальнейшие аргументы.

— Я поняла твою точку зрения и мне надо время подумать, — сказала она, и вскоре добавила. — Спасибо за честный ответ, Дмитрий.

Я поклонился, дождался, пока она прикрыла глаза, и вышел.

Утром следующего дня я появился у неё раньше обычного, чтобы проверить повязку, дать взвар, послушать дыхание. Всё шло как надо.

Ночью я проверял её, жар уже тогда спал. И утром Мария Борисовна выглядела куда лучше.

Мария Борисовна после осмотра, с моей помощью, аккуратно присела.

— Пронского поставим, — сказала она, когда я сел напротив неё.

— Хорошо, — ответил я.

— Но Холмский остаётся с гарнизоном на два месяца, — продолжила она. — Пока Пронский не освоится. Твои четверо бояр, Казимиров, Коробов и остальные, должны постепенно отойти от власти. Так уж и быть, я не стану их лишать всех земель и переселять в Московские земли, но взамен я требую верной службы. И если Пронский на них хоть раз пожалуется, я пересмотрю своё решение.

— Это мудрое решение, — сказал я. — Я передам им… со временем.

Никаких причин разубеждать её у меня не было.

Ближе к обеду она разрешила впустить посетителей, но с жёстким условием: только Бледного, Холмского и Пронского. Остальных она пока видеть категорически не желала.

Троица вошла, стараясь ступать неслышно. Мария Борисовна лежала на кровати. Бояре сбились у изножья, наперебой желая ей долгих лет жизни и скорейшего выздоровления, пели дифирамбы её стойкости. Сладкие слова в уши, как всегда. Я стоял у стены, прислонившись спиной к брёвнам, и ждал, что вот сейчас она сообщит им решение.

Но она молчала и за весь разговор ни словом не обмолвилась о назначениях.

Когда бояре наконец вышли, пятясь и кланяясь, она подозвала меня ближе.

— Мне уже немного легче, — произнесла она, откинувшись на подушки. — Но не настолько, чтобы погружаться в споры. Поэтому слушай. — Она сделала короткий вдох. — Ты вместе с Пронским и дьяками, которых привезли из Москвы, составишь грамоты о новом устройстве Новгорода.

Так и хотелось возмутиться: «А ЧТО СРАЗУ Я⁈»… Блин, уж лучше бы я этот болт поймал, чем погружаться в бюрократию…