Глава 10

Как и в ситуации с ливонскими рыцарями, Мария Борисовна предпочла отстраниться от прямого общения с посланниками Большой Орды. Сославшись на слабость после ранения, она изящно переложила эту заботу на мои плечи. Я не стал спорить.

Поэтому уже на следующий день попросил Семена привести татарского посла.

Касим появился в палате спустя четверть часа. Мы обменялись дежурными, ничего не значащими улыбками и учтивыми кивками.

— Рад приветствовать достопочтенного посланца хана, — произнес я, указывая на скамью напротив. — Мы закончили подсчеты и готовы выполнить свою часть уговора. Ваша доля добычи полностью собрана.

Касим опустился на деревянное сиденье, небрежно поправив рукава. На его губах заиграла снисходительная усмешка.

— Это весьма мудро с вашей стороны, воевода Строганов, — произнес он с едва уловимой издевкой в голосе. — Признаться, у моих друзей, сопровождавших меня в этом походе, возникали некоторые сомнения… касательно вашей честности.

Я чуть склонил голову набок, тщательно скрывая своё раздражения к этому ухарю. «Честность», надо же какое слово он вспомнил.

Всё говорило о том, что Касим искренне считает себя представителем высшей касты, сюзереном, снизошедшим до чумазого вассала. Я же видел в нем лишь хитрого, изворотливого врага, которого следовало держать на коротком поводке. Но при этом мы оба продолжали смотреть на друг друга с фальшивыми улыбками на лице.

После непродолжительной паузы я продолжил.

— Учитывая, что вас прибыло всего семеро, так понимаю, вы рассчитываете на сопровождение по нашим землям? Чтобы в пути, не дай Бог, никто вас не потревожил.

Татарин медленно, с достоинством наклонил голову в знак согласия.

— Ты абсолютно прав, воевода. Это было бы крайне предусмотрительно. Ведь не думаю, что вам хотелось бы отправлять моему хану ещё одну двадцать вторую долю награбленного взамен утерянной. Так ещё и виру платить за то, что не уберегли его верных подданных.

Я улыбнулся, прекрасно понимая скрытые подтекст его слов. А именно, что, если я вдруг решу убить их, это не избавит Москву от выплаты доли.

— Договорились, — сказал я. — Отряд сопроводит вас до границ.

— Отлично, — сказал Касим. — А уже там один из моих нукеров поспешит к хану Ахмату, дабы сообщить о нашем скором прибытии и привезенных дарах.

— И весть эту встретят с великой радостью, я не сомневаюсь, — подхватил я, возвращая взгляд на собеседника. — Раз мы с вами так прекрасно друг друга понимаем, то охранять вас будут люди князей Алексея Шуйского и Ярослава Бледного. Надеюсь, вы не станете возражать против такой компании?

— Что вы, — усмехнулся посол. — Это даже лучше, чем я смел предполагать. Столь именитые фамилии в охранении добавят немало чести нашему возвращению домой.

— Вот и славно, — сказал я, надеясь на этом завершить разговор.

Но Касим не спешил подниматься.

— Вы с чем-то еще хотели разобраться? — спросил я.

— Ваши орудия, — произнес татарин.

— И что с ними не так?

Касим чуть подался вперед.

— Они угрожают равновесию сил. Я хочу, чтобы вы продали их нам.

Я медленно откинулся на спинку стула. Несколько долгих секунд я молча изучал его лицо, пытаясь уловить малейший признак неудачной шутки. Но по глазам Касима я понял, что он всерьез говорит о пушках.

— С какой стати, Касим, я должен уступать тебе свои орудия? — поддельно спокойным тоном поинтересовался я.

— Потому что они слишком меняют привычный ход вещей, — невозмутимо ответил посол. — Я видел, что осталось от ратей у реки Шелони. Я видел дыры в стенах Новгорода. И я прекрасно понимаю, в какую сторону эти плюющие пламя трубы будут направлены в следующий раз.

— «Гадёныш… понимает он», — про себя выругался я.

Вслух же сказал.

— Насколько я наслышан, у вас сейчас весьма активные торговые сношения с Османской империей. Вот у них и покупайте всё, что вашей душе угодно.

Касим ничуть не смутился.

— Мы непременно так и поступим, не сомневайся, воевода. Однако, я настаиваю, чтобы ваши пушки были либо полностью уничтожены нами, либо за ними велся строжайший контроль со стороны мужей Большой Орды.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Ты что, Касим, окончательно разум растерял? — я подался вперед. — Ни того, ни другого не будет. Ни-ког-да!

Татарин, прищурившись, склонил голову набок.

— Ты умный человек, Дмитрий Строганов, — сказал он. — Тебе ли не понимать, что сейчас каждое брошенное тобой слово может обернуться… крайне неожиданными и скорбными последствиями.

Ох, как хотелось перемахнуть через стол и вбить его наглую морду в стол. Угрожать мне? Здесь? За тысячи верст от его родных степей, когда вокруг лишь дикая тайга и голодные волки?

— Если вопрос стоит подобным образом, то… — сделал я паузу, будто задумался, — тут ты прав, Касим. Мы не хотим проливать кровь ни в этом году, ни в будущем. Поэтому передай хану Ахмату от меня весть. В следующем году я буду ждать его сына Сайида, и с ним я этот вопрос обсужу. А с тобой, Касим, мы эту тему закрыли.

Посол замер.

— То есть, — прищурился он, — вы все же готовы пойти на переговоры?

Я видел, как отчаянно он хочет вытянуть из меня точный ответ.

— Я обещаю о-о-очень крепко подумать об этом, — ответил я с максимальной долей сарказма, на которую был способен.

Касим замолчал, переваривая отказ.

— В знак доброй воли, — снова закинул он удочку, — и как свидетельство покорности Московского княжества, я хотел бы увезти с собой хотя бы одно орудие…

— Я же русским языком сказал, — перебил я его, — этого не будет.

— Ты сейчас чьи слова озвучиваешь? — спросил Касим. — От себя лично или от лица Великой княгини Марии Борисовны?

— Я говорю от лица Великой Руси.

— О-о-о как… — усмехнулся Касим, чуть отстранившись. — Громкие слова для обычного воеводы. Ну ладно, я тебя услышал, боярин Строганов.

После чего он поднялся со скамьи. Будто и не было этого напряженного спора, на его лицо вновь легла благожелательная улыбка, и он отвесил мне вполне уважительный поклон. Я поднялся следом и ответил более сдержанным кивком.

Мы вышли из палаты во двор. После чего, сев на лошадей, доехали до подворья, куда уже перевезли татарскую долю. Я жестом указал послу на повозки.

— Ваша доля. Точно по договору.

Тут же рядом со мной оказался дьяк, прижимавший к груди пухлую стопку пергаментов.

— Давай сюда, — сказал я ему. И взяв листы, я протянул их Касиму. — Здесь полная опись того имущества, превосходных мехов, серебра и ценностей, которые я передаю непосредственно хану Ахмату. На каждой из грамот подпись и печать Великой княгини.

Касим взял бумаги. Его глаза сузились и тут же пропала ухмылка. Он раскусил мою задумку. Теперь, если по пути в степь из этих двадцати телег пропадет хоть одна серебряная чаша или шкурка соболя, всемогущий хан Ахмат спросит не с Москвы. Он снимет шкуру с самого Касима.

— Писано на русском? — поинтересовался посол, недовольно крутя в руках грамоту.

Я хмыкнул, испытывая наслаждение от происходящего, и махнул рукой второму дьяку.

— Пожалуйста, уважаемый Касим. Любой каприз, — я специально выдержал паузу, — за ваши деньги. Вот точные копии, переведенные на понятный вам язык.

Касиму моя фраза про деньги откровенно не понравилась.

— Когда планируете выступать? — уточнил я, наблюдая за тем, как его нукеры, следовавшие за нами от детинца до сюда, суетятся у телег.

Татарин смерил меня внимательным взглядом.

— Наверное, мы отправимся завтра на рассвете. Сегодня нам предстоит проверить повозки и заняться сборами.

— Отлично, — кивнул я, радуясь, что наконец-то избавлюсь от этой проблемы.

Утром я лично контролировал отправку Алексея Шуйского. Вчера, когда я сообщил, что ему поручено ответственное задание по сопровождению татар, он был, мягко говоря, не в восторге. Но… буду честен, мне был плевать.

В Новгороде он мне был не нужен. Помощи от него никакой. Ладно хоть и проблем не доставлял.

В какой-то момент один из его личных дружинников незаметно подошел ко мне и, смотря по сторонам, ткнул пальцем в сторону соседней повозки.

— Дмитрий Григорьевич, — шепнул он. — Там под рогожей три бочонка медовухи припрятаны. Мой князь вчерась велел загрузить на дорожку.

Я посмотрел на него.

— Ты правильно поступил, сказал я. — И, когда он ушёл, я позвал курмышских воинов и приказал им. — Убрать, — сказал я им вполголоса, — чтоб князь не видел и не слышал. Поставите вместо них бочонки с квасом.

Как только дело было сделано, ко мне подъехал Ярослав Бледный.

Он перегнулся через луку седла и смерил меня прищуренным взглядом.

— Ты же специально отправляешь меня с ним, чтобы я за ним приглядывал? — прошептал он, показав головой в сторону телеги со спящим Шуйским.

Я не стал отпираться. И, подойдя ближе, посмотрел ему в глаза.

— Да, — ответил я.

— Я че, на няньку похож?

— Давай начистоту тебе скажу, брат, — тяжело вздохнув, сказал я.

— Ну, давай, отвечай, — послышалась обида в голосе.

— Я попросил тебя помочь мне с Алексеем, — начал я, — а именно, вывести его из запоя. Простое, казалось бы, дело. А вместо этого ты что сделал? Сам с ним налакался, да так, что два дня потом в чувство приходил. Я попросил об одной простой услуге… Ты не справился. Вот поэтому теперь ты отправляешься с ним.

Лицо Ярослава вытянулось.

— Это нечестно…

— Брат, ну что тебе расстраиваться-то? — перебил я его, и более добродушным тоном, продолжил. — И подумай сам. Сейчас сопроводишь татар до Большой Орды, сдашь их рук на руки, а потом сразу двинешь домой. Шуйский к себе, ты к себе. Более того, у тебя выпадет отличная возможность сделать крюк и навестить Алёну. Она в положении сейчас, ей любая весточка в радость будет. А уж затем вернешься в Нижний к своей Софье.

Ярослав замер. Мои слова про дом, сестру и молодую жену явно перебили всю его обиду. Несколько секунд он задумчиво переваривал сказанное.

— Ладно, — выдохнул он. — Но сказать, что я не сержусь, ничего не сказать. Но правда… меня успокаивает, что я еду домой. И впрямь… Конечно, я заеду к сестре, проведаю её.

Он наклонился ко мне.

— Мне что-нибудь ей передать от тебя?

— Скажи, что у меня все хорошо, — ответил я. — И что я скоро вернусь.

— Добро, — ответил Ярослав.

После чего он ударил пятками в бока жеребца, конь всхрапнул, и зять умчался вперед, обгоняя вытягивающийся из стен Новгорода караван. Я смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в утреннем тумане.

Тем же днём я присутствовал при том, как дьяки принимали выкуп от Ливонского ордена. А именно, первые две с половиной тысячи рублей серебром.

На столах громоздились увесистые мешочки с монетами. Я молча наблюдал, как дьяки пересчитывают монеты, взвешивают их на весах. Но там всё проходило без проблем и, когда пересчёт был закончен, я приказал перенести сундук на подворье к остальному имуществу, что отправится с нами в Москву.

Планировалось, что не только деньги, шкуры и иные ценности отправятся с нами. Я прекрасно понимал, что самый главный ресурс в этом времени это люди. Поэтому писари готовили приказы о переселении. Речь шла пока только о воинах и их семьях, которых решено было отправить поближе к границам.

Никакого заселения центральных областей. Нам нужно было спешно укреплять порубежье.

На востоке Казанское ханство и Астрахань, юг контролировала Большая Орда, а с запада на нас недобро косились литовцы и ливонцы. Север подпирало Королевство Швеция.

Обретение выхода в балтийский пролив и открытие морских путей меняло всё. Это был выход на совершенно иные рынки. Русь была богата ресурсами, нам было что предложить жадным до леса, воска и пушнины европейцам. Поэтому я не собирался сильно ослаблять Новгород.

Была мысль поставить крепость на берегу Балтийского моря, НО… это могло спровоцировать литовский орден и королевство Шведское на военные действия. А мы такую войну пока не потянем.

— Дмитрий Григорьевич, — подошёл ко мне дьяк.

— Говори, — сказал я.

— Что по поводу ремесленников? Их мы…

— Да, треть всех ремесленников, особенно тех, что в холопах числятся, переселяем в те города, где их навыки будут наиболее востребованы.

— Понял, — дьяк поклонился и, вернувшись за стол, продолжил работу со списками.

Закончив с бумагами, ближе к вечеру, я, как всегда, направлялся в горницу к Марии Борисовне. Наши беседы за травяным взваром стали постоянными. Ее рана заживала быстро. Я уже снял швы и разрешил убрать плотные бинты. На бледной коже остался лишь небольшой красноватый рубец. Конечно, любое резкое движение или попытка вдохнуть полной грудью отзывались вспышкой боли, заставляя ее морщиться, но самое страшное было позади.

К слову, тот самый серебряный крестик, принявший на себя удар болта, я приказал восстановить местным ювелирам. Его аккуратно выправили, а на обратной стороне по моей просьбе выгравировали короткую надпись: «Спасающий жизнь».

Мария Борисовна была благодарна за заботу. Я делал это от чистого сердца и без каких-то намеков. Но Великая княгиня… кажется, она видела эти намеки во всём.

Однажды вечером мы сидели у окна. Я в очередной раз отчитывался о подготовке к перевозке новгородского добра в Москву. Рассказывал про телеги, охрану, распределение пушнины и серебра, давал ей на подпись новые грамоты. Мария Борисовна, казалось, слушала вполуха, и в какой-то момент она перевела разговор в совершенно иное русло. Она начала расспрашивать меня о доме. С Курмыша тема разговора перешла к Алёне и Анфисе.

Вскоре она поставила кружку на стол, спросила.

— Ты скучаешь по ней?

Я, не задумываясь ни на секунду, ответил:

— Каждый день.

Мария опустила взгляд.

— Я тоже скучала, — крайне тихо сказала она. — По обоим. Несмотря на всё… Иван был хорошим мужем, и я круглая дура, что так с ним поступила.

Я внимательно слушал её, стараясь понять почему она вдруг подняла эту тему.

— А Глеб… — продолжила она. — Глеб был совсем другим. Мне было с ним хорошо. Я чувствовала себя просто женщиной, понимаешь? Желанной и живой. Но Иван… Иван давал мне ни с чем не сравнимое ощущение. Чувство, что я стою за ним, как за каменной стеной.

Она подняла на меня глаза.

— Знаешь, что самое страшное в моем нынешнем положении, Дима? — Я отрицательно покачал головой, и она продолжила. — Страшно то, что сейчас за моей спиной абсолютная пустота.

Я промолчал. Просто не знал, что ей ответить. Я не имел права предлагать ей себя в качестве этой самой каменной стены. У меня уже была жена, для которой я был опорой.

Когда дверь открылась и в комнату вошла служанка, я был очень рад, что мне не пришлось продолжать эту тему. И, сославшись на усталость, покинул горницу.

С того дня прошла неделя.

Поздним вечером я сидел в своей спальне. На столе передо мной стояла свеча. Уже было темно, и я щурился, пытаясь разобрать корявый почерк очередного дьяка, накатавшего отчет об остатках зерна в амбарах Софийской стороны.

Вдруг в дверь постучались и, не дожидаясь разрешения войти, она открылась, и я увидел на пороге Марию Борисовну. Одета она была лишь в тонкую ночную сорочку, поверх которой был небрежно накинут пуховый платок.

— «В прошлый раз она пришла ко мне именно так», — пронеслась у меня мысль.

Я поднялся из-за стола, отодвинув свитки в сторону, и поклонился.

— Что-то случилось? — спросил я.

Она прикрыла за собой дверь и подошла ближе.

— У меня опять болит, — тихо произнесла она. — Ты можешь посмотреть на рану?

Подойдя ближе, я обратил внимание на то, что Мария Борисовна сделала причёску, вплетя в косу белую ленту, и почувствовал, что от неё исходит приятный цветочный запах.

— Это нормально, ткани стягиваются, рубцуются, — ответил я.

Мария Борисовна, глядя мне прямо в глаза, потянула край сорочки вниз, обнажая грудь и плечевой сустав. Шрам выглядел красноватым, но совершенно здоровым. Однако мой взгляд предательски соскользнул ниже, на плавный изгиб ее груди.

Ей не надо было так низко опускать край сорочки. Она это знала… не могла не знать.

Немного смутившись, я отвёл взгляд в сторону.

— Болит, — сказал Мария Борисовна, — или ты мне не веришь? Ставишь мои слова под сомнение?

Я вернул взгляд к рубцу. Протянул руку и аккуратно пальпировал область вокруг заживающих тканей.

— Больно при нажатии? Вот здесь? — спросил я.

Она ничего не ответила. Не обращая внимания, Мария Борисовна продолжала смотреть прямо на меня.

— Разве они тебе не нравятся? — её вопрос звучал вызывающе, а тон интимным.

Разумеется, я понял, что она говорит вовсе не о шраме.

Прежде чем я успел убрать ладонь, она с нажимом прижала ее прямо к своей груди.

Я смотрел в ее глаза. И в них читалась, помимо желания придаться любви, надежда обрести ту самую защиту, о которой она говорила.

Моя рука все еще покоилась на ее груди.

Буду честен, следующие слова мне дались с большим трудом. И любой мужчина на моём месте поймёт, о чем я говорю.

— Нет, Маша. Мы этого делать не будем.

Я назвал ее Машей впервые за все время. Ни княгиней, ни регентом, а просто женщиной, чтобы до нее дошел весь смысл моего отказа.

Мы простояли, так ещё несколько секунд. При этом я не убирал руку, давая ей возможность принять мой отказ.

Наконец она отвела взгляд и в следующую секунду с холодом посмотрела на меня. Она сочла мой отказ за оскорбление.

Отойдя от меня, она поправила край сорочки, после чего, не сказав ни слова, развернулась и вышла из спальни.

Оставшись один, я тяжело вздохнул.

— «Кажись, мне этот поступок ещё аукнется!» — подумал я.