Глава 52 - На осколки

Тая

— Котова! — ахает Кошкина, когда я падаю ей на грудь. Она обнимается меня, пока некогда уверенная Тая сокрушается в рыданиях. Мне так больно, что вырвать бы сердце и выбросить его к чертовой бабушке. Но увы, такой функции пока не придумали.

— Ну, ну, детка, — гладит она меня по голове. — Не плачь. Все будет хорошо...

— Мне так больно, Люб. Мне так плохо!

— Все будет хорошо...

Не будет. Я разбилась. И склеить все как было уже не получится.

Мы идем на кухню и говорим так долго, что не замечаем, как наступает рассвет. Я, рыдая, рассказываю все до мельчайших подробностей, все с самого начала, где еще была уверена в то, что не подпущу Артема к своему сердцу вновь и на пушечный выстрел.

А оно вон как все обернулось.

Подпустила. Распахнула душу перед ним нараспашку. Снова. Дура!

Мало мне было одного раза? Мало! Второй раз наступила на одни и те же грабли. Эпично! И теперь не знаю, как справляться? Как научиться заново радоваться новому дню? Как позволить себе вновь доверять людям? Как любить?

Как жить, не вспоминая голубые глаза Бессонова. Такие холодные. Надменные. Но любимые до невозможности! Ведь даже сейчас, зная, как он поступил со мной и моими чувствами, я закрывала веки и мечтала, чтобы он оказался рядом.

Обнял!

Успокоил!

Сказал, что я нужна. Важна. Любима, черт возьми!

— Это жестоко, конечно, говорить тебе об этом, Тая, но...

— Да, да, — киваю я и всхлипываю, вытирая с раскрасневшихся щек соленую влагу, — ты меня предупреждала, а я тебя не послушала. Кто же спорит, Люб? Я — идиотка!

— Ты любишь его, да? — сочувственно глянула на меня подруга, и из моих глаз снова полилось ручьями.

— И не прекращала...

Но будто бы мало мне было мучений. Я, уже лежа в своей постели, лезу в интернет, чтобы проверить соцсети, поражаюсь — там ничего. На странице у Артема нет наших фоток, никто в комментариях не задает вопросы и даже в новостной ленте информация только про Канаду. Люба предполагает, что это Бессонов постарался, и мне вдвойне горестно из-за этого.

Не потому, что публичное расставание не удалось, а потому что он, считай, очистил мое имя. В ушах до сих пор звенят вопросы журналистов про то, какая я плохая и почему так поступила. Хотя, тут напрашивается только один вариант, почему он так поступил — ему все равно. Подумаешь, очередная девушка отвалилась.

Отряхнулся и дальше пошел.

Уткнувшись носом в подушку, я провалилась в сон, мечтая, чтобы когда проснусь, мои мучения закончились...

***

Как бы я не пыталась себя убедить, что жизнь наладиться или уже налаживается, ситуация от этого особо не менялась. Два долгих месяца нескончаемой агонии, пролетели как тюремная пытка. Каждое утро в ванне я ревела, тихонько, чтобы Люба не слышала, потом прятала свои опухшие глаза под макияжем и шла в офис. Вечером ритуал повторялся.

И только работа спорилась. Меня кстати перевели в отдел книжной литературы, где платили чуть меньше, зато атмосфера была спокойнее.

Я брала интервью у авторов, ездила на встречи в редакции, узнавала про интересные благотворительные мероприятия. Тихо. Спокойно. И раньше я бы радовалась такому спокойствию и умиротворение, теперь же жизнь казалось поставили на паузу.

Или прокручивали на репите, где мне со всего размаху снова и снова вонзают нож в сердце.

На обед я не уходила, аппетита не было, за это время успевала сделать в два раза больше, чем коллеги, за что под конец месяца получила даже премию и звание «сотрудник месяца». Да только толку от этих званий, если ты больше не человек, а скорее ходячий труп?

Хотя родителям все равно сообщила, пусть хоть они порадуются за успехи дочери.

Я же, кажется, забыла как это — улыбаться.

Вечером в субботу мы случайно пересеклись с Даном около здания бизнес-центра. Он выходил с какой-то папкой документов, весь такой шикарно разодетый, словно директор какого-то холдинга, а не хоккеист. И только сейчас я вспомнила, что не прочитала ни одного его сообщения и пропустила несколько вызовов. Мне сделалось стыдно, ведь Даня помог, не прошел мимо, а я со своей бесконечно страдающей любовью, никому не нужной, на минуточку, так его и не отблагодарила как следует.

— Привет, — подошла к нему первой, и постаралась улыбнуться. Арсеньев склонил голову набок, разглядывая меня с прищуром.

— Я переживал как бы, Тая, — немного грубовато прозвучало с его стороны. — Переживал — знаешь такое слово?

— Прости, просто... — я поджала губы, сжав в руках мобильный. Тогда Дан вместо ответа поправил мою шапку, которая немного открыла уши.

— Тебя не узнать, — заметил он. Ладно, я в самом деле, немного сдала позиции. Например, нацепила эту бабулину шапку с помпоном, а на шею повязала дурацкий безразмерный шарф, мне почему-то все время было холодно. Внутри и снаружи. Словно кто-то забрал мой личный обогреватель. Или мое персональное солнце. А еще так я прятала себя, надеясь сделаться невидимкой.

— Стремно, да? — грустно хихикнула я.

— Наоборот, — мягко улыбнулся он. — Очень даже мило. Кофе хочешь?

— Хочу!

— Пойдем, тут «Старкофе» рядом.

И мы пошли, выбрали дальний столик, заказали два американо и принялись смотреть в большое панорамное окно, как мимо нас пробегают прохожие. Настроение было на нуле, кофе казался безвкусным, а печенье, которое мне выбрал Дан, застревало комом в горле. Хотелось разреветься. Да уж, то еще состояние... Браво, Тая. Ты просто образец для подражания в плане мести.

— Как ты? — Дан разрядил тишину между нами первым. Я вздохнула и уставилась в свою кружку, крепко обхватив ее руками.

— Честно, фигово.

— Когда ты последний раз ела?

— Не помню..., — пожала я плечами.

— Может, тебе нужно реально найти другого парня? Попробовать переключиться? — неожиданно предложил он. Внутри я вспыхнула от этого предложения, потому что ощутила протест такой силы, что мне стало тошно.

— Нет, в этом нет смысла.

— А страдать так смысл есть? Ты же уже на мумию похожа!

— Ты хочешь, чтобы я использовала другого человека, заранее зная, что не смогу ответить ему взаимностью? Чем я тогда буду лучше Бессонова? — с какой-то злостью спросила я. Правда, Даня пропустил мой выпад мимо ушей, и продолжил говорить все тем же спокойным голосом.

— Кстати, Бес стал намного жестче играть. Много дерется и постоянно провоцирует. Часто сидит на скамейке штрафников.

— И что? Мне посочувствовать ему? — хмыкнула я, и все-таки сделала глоток кофе. Какая гадость... неужели теперь напитки и еда навечно остануться такими ужасными?

— Я к тому, что на Беса это не похоже. Он будто не на льду, а на ринге. И непонятно из кого он пытается вышибить дерьмо, из себя или своего противника.

— Ага, — буркнула себе под нос. — Наверное, очередная нимфа не дала, вот и бесится.

— Боже, Тая, — вздохнул Арсеньев, подперев рукой подбородок. — Прекрати. Ревность девушек не красит.

— Я не ревную! — возмутилась я и отвернулась к окну, скрывая, как дрожат губы.

— Оно и видно, — тихо ответил Даня, откинувшись на спинку диванчика.

Какое-то время мы оба молчали, я продолжала тонуть в собственных мыслях, бесполезных воспоминаниях, которые проедали меня, словно яд. А о чем думал Арсеньев, мне было неизвестно, хотя он тоже не сказать, что выглядел особо счастливым.

— Завтра решающая игра за кубок.

— И? — безжизненно подняла я на друга глаза.

— И я улетаю. Подписал контракт с Ванкувером. Кстати, мы теперь с Бесом будем гонять шайбу в одной команде. Ты знала?

— Что ж, передавай ему привет от меня, — внутри у меня все задрожало и разбилось, все что я клеила последние два месяца вновь разлетелось в труху.

— Ты правда хочешь, чтобы я сделал это?

— Можешь выбить Бесу зубы. Так он станет менее симпатичным и возможно я перестану по нему сохнуть, знаешь ли, — пожала я плечами.

— Что это юмор? — охнул Дан.

— Ага, черный, — горько усмехнулась я и украдкой вытерла с уголка глаза предательски выступившую слезинку.

— Тай...

— М-м?

— Пообещай мне кое-что?

— Что? — устало вздохнула я.

— Перестань плакать.

Легко сказать. Я в ответ на эту глупую просьбу только покачала головой и до боли прикусила щеку изнутри, отрезвляя себя и напоминая, что жизнь — не ванильное облако. Она полна дерьма и оно с нами иногда случается.

Мне свою порцию нужно просто прожевать, проглотить и забыть.

Вот только сказать проще, чем сделать. А потому слова Арсеньева о том, что завтра будет финальная игра за кубок Гагарина, все не шли у меня из головы. Я принципиально не включала телевизор, дабы не напороться взглядом на какое-то интервью с Бессоновым и снова не умереть, видя его жизнерадостную улыбку.

Но тут...

Во мне что-то окончательно сломалось. Я так невыносимо тосковала по нему, что просто не могла ни о чем другом думать, кроме того, чтобы отработать день, а потом прибежать домой, сесть перед экраном, включить спортивный канал и ждать того момента, когда же я наконец-то хапну образ своего бессердечного принца.

И это случилось.

И слезы сплошным потоком хлынули из глаз.

Он что-то говорил на камеру перед матчем. Такой родной. Такой чужой. Такой любимый!

А мне сдохнуть хотелось.

— Артем, как бы не решился этот матч, он последний для вас в составе «Ястребов». Это так? – спрашивал его журналист.

— Так. – Кивнул Бес и глазом не моргнув.

— Как ваши ощущения? Как настрой?

— Боевой.

— Завтра вы улетаете в Канаду?

— Улетаю. – Ни один мускул не дрогнул, когда он произнес эту фразу.

— Не жалеете расставаться с родиной? С командой? С тренером? Со всем, что вас тут держало все эти годы.

— Не жалею...

Развернулся и пошел в новую жизнь, заставляя меня утонуть в своей боли. Захлебнуться ею. Раствориться в ней.

И вроде бы я все сделала правильно, но почему же тогда мне больше не хотелось дышать?