Глава 53 – Это конец

Тая

— Так, ну мне это надоело! — сквозь туман боли и слез, услышала я голос Кошкиной, которая подошла ко мне, выхватила из моих ледяных и трясущихся пальцев пульт и выключила телевизор, на котором Бессонов уже забил одну шайбу в ворота «Барсов», успел подраться с Даном и загреметь на скамейку штрафников на две минуты. За это время его показывали крупным планом чаще, чем текущую игру.

А я каждый раз, глядя на него, корчилась в агонии. Малодушно раздумывала, а не позвонить ли ему и не высказать ли, что я о нем думаю?

Вот прямо все!

Что ненавижу его и люблю. Что я умираю от тоски по нему, и я не хочу, чтобы он уезжал. Что у меня в груди огромная незаживающая рана и все благодаря ему. Что он невыносимый лжец и предатель. Что ему не в Канаду нужно, а на Колыму!

Ведь в Канаду — это все равно, что на Луну.

Мне было легче жить с ним в одном городе. Дышать одним воздухом на двоих. А теперь что? Что мне делать? Как пережить то, что пережить в принципе невозможно???

— Один, два, три... двадцать... тридцать. Так все! На — пей! — сунула мне под нос Кошкина стакан с непонятной жидкостью, силой приподнимая меня с дивана.

— Что это? — всхлипнула я, но тут же заново скуксилась.

— Валерианка. Пей!

— Я нормально...

— Да уж вижу, как ты нормально, Котова. Ты на себя в зеркало, когда последний раз смотрелась? Ты же на Бабу Ягу стала похожа: тощая, под глазами синяки, зарёванная вечно, опять нацепила на себя все эти уродливые и безразмерные вязаные тряпки.

— И что? — огрызнулась, игнорируя тот факт, что мой подбородок отчаянно дрожал.

— А то! Пей, я сказала!

— Ненавижу тебя, — снова расплакалась я, но послушно осушила стакан.

— А я тебя люблю, дурочка ты моя, — обняла меня за плечи подруга и мы уже вместе повалились на диван. Она гладила меня по голове, пока я предавалась своему горю и отчаянию.

Мой адрес не дом и не улица. Мой адрес отныне такой — безысходность точка ру.

— Он тебе хоть звонил, писал? Ну там, хотя бы последнее «прости»? — дернула за живое Люба.

— Я занесла его номер в черный список.

— Ну и правильно. Туда этому козлу и дорога.

— Л-люба! Он уезжает!

— Ну и пусть валит, придурок!

— Пусть, но...

— Ты его любишь, я знаю. Ну ничего, от любви еще никто не умирал. – Тут она, конечно, заблуждалась. Потому что мне реально казалось, что я доживаю последние часы своей жизни. Так было невыносимо больно, хоть вой.

— А как же сердце?

— Сердце реанимируют. Потом. Кто-то очень хороший, кто-то, кто полюбит тебя и станет холить и лелеять. Для кого ты станешь важнее Канады, важнее известности и славы. Важнее жизни! – Утешала как могла Кошкина. Эх, а мне ее слова, что в лоб, что по лбу.

— Разве так бывает, Люб?

— Говорят, что бывает. А если так, то мы не должны соглашаться на меньшее. Ты слышишь?

— Поэтому я здесь, — снова в голос заревела я, — гордая, но несчастная!

— Слезы высохнут, Тай. А гордость останется. Мы ведь не куклы бездушные, в которых можно только играть, трахать, а потом выкидывать за ненадобностью.

— Нет… – всхлипнула я.

— Вот и не плачь. Нам нужно либо все...

— Либо ничего, — последний раз громко вхдохнула я, согласно кивая, а затем затихла, медленно погружаясь в спасительный сон, наполненный мутными образами. Там было не больно. Там Артем снова мне улыбался и снова врал, что на этот раз хочет все по-настоящему.

А я ему снова верила.

А затем бежала от него без оглядки. Потому что с ним было слишком больно. А без него невыносимо.

Замкнутый круг. День сурка, где нет никакого просвета, а становится только хуже. Так и наступило очередное утро, где я бесконечно долго стояла под душем, рыдая в голос и приказывая своему сердцу не любить, но оно не слушалось. Оно выло со мной в унисон...

Дорога на работу словно пытка — в вагоне метро все обсуждали то, как «Ястребы» уступили Кубок «Барсам». Фатальная ошибка Бессонова — он снова угодил на скамейку штрафников за две минуты до конца матча, обеспечив своей команде меньшинство. И все — это был приговор.

— Поговаривают, что Бес стал сам не свой, когда его кинула девушка, — шептались парни, стоя прямо надо мной.

— Ага, сбежала к Арсеньеву из «Барсов». Но это только слухи, никто официальных заявлений не делал. Все странно молчат.

— Дурак, что ли? Мужики о таком унижении не говорят. Вот поэтому-то я и не завожу себе девушку. Боюсь, что медведь из кустов орать начнет.

Они смеялись, а я куталась по самые глаза в свой шарф и пыталась проглотить прогорклый ком, забивший горло. Плевать, что там обо мне судачили. Плевать!!!

Я все сделала правильно!

Артем обманул меня. Использовал. Дважды. Я просто вернула ему долг.

Но в офисе я целый день не могла сосредоточиться на делах. Мысли мои уплывали в разные стороны, а затем текли в одном лишь направлении — сегодня Бес улетит.

Его больше не будет. А я останусь.

Это конец...

Два месяца прошло, а я все чего-то ждала. Каждый день верила в чудо. В то, что он хотя бы немного скучает обо мне. Вспоминает то короткое время, где мы были счастливы. Жалеет, что все так вышло. Но ничего подобного. Мы просто сделали вид, что никогда и не были знакомы. У него своя жизнь, а у меня своя. Два незнакомца, один из которых был смертельно ранен чувствами, а другому было тупо все равно.

Занавес. Расходимся.

А на следующий день утром снова на те же грабли. Спортивный канал. Слезы. Боль.

Вот и Бессонов с надменной улыбкой на заросшем лице входит в здание аэропорта.

— Артем, вы еще вернетесь к нам?

— Я подумаю, — подмигивает он репортерше и та рдеет, как маков цвет.

Бес в своем репертуаре. Ну а что я еще хотела увидеть? Ничего его не проймет. Для того, у кого нет сердце, все нипочем. Жил, живет и будет жить.

И я буду. Однажды...

Меня разносит! Я кидаюсь на кухню, выгребаю аптечку в поисках долбанной валерианы, но найти ее не могу. Рыдаю. Зло вытираю слезы, но снова скатываюсь в истерику. Руки трясутся, из них все валится. И я бросаю бесплодные попытки себя утешить. Я скатываюсь в привычную концентрированную муку.

Я уже тертый калач. Я знаю — поплачу и станет легче. Ненадолго, но и то хлеб.

Доползаю до дивана. Падаю на него поеденной молью ветошью и закрываю глаза. Но последнее, что я вижу — это самолет, который взмывает в небо.

— Вот так красиво лишается страна еще одного знаменитого и талантливого хоккеиста, — с сожалением в голосе вещает журналистка, на фоне зала ожидания и панорамных окон, за которыми самолет с Бессоновым на борту все-таки скрылся в облаках.

Это окончательная и жирная точка. Продолжения не будет. Останутся только черно-белые воспоминания и тупая сердечная боль, которая и с годами будет напоминать мне, как отчаянно я любила своего милого обманщика в самый первый раз в своей жизни.

Он мог взять все. Но ему не нужно было ничего. А я не готова была согласиться на подачки...

И только было новый поток сердечных мук и отчаяния поглотил меня с головой, как я вдруг вздрогнула. Это на весь дом проголосил дверной звонок, разрывая своей трелью барабанные перепонки. А затем снова и снова.

— Иду, Люба! – возмущенно крикнула я, поражаясь, как она могла забыть ключи. Ноги тряслись, да я сама шла словно зомби.

А затем, наконец-то, провернула замок и открыла дверь...